Новые опасные видения - Харлан Эллисон

потряс даже фон Пфистера. Поскольку такие сеансы служили лишь для знакомства с Обервайлером, ПЗ, как правило, выживали. Редко все заходило так далеко, как в ту ночь, когда «экзекутор» так перевозбудился из-за черноволосой цыганочки, что он людоедствовал, сначала откусив ее соски, а потом, встав на четвереньки, и клитор.

А Хардже по прибытии досталась коренастая еврейка, чьему мужу тем утром отбили голову прикладами винтовок за попытки вырвать своих детей у охраны, когда они пришли отправить одного в бордель, а младшего больного мальчика – в «душ». Ярость, которую выплеснула та женщина на тело Харджи, потрясала воображение. Воздух свистел от ударов, и Элсбет встала из-за стола, впервые с той ночи с цыганкой почувствовав пробуждающийся интерес. Перед ней был подопытный заключенный, содрогавшийся, судя по всему, от удовольствия. Ее сердце застучало под судорожные корчи его тела. Она уже не понимала – лишь подчинялась позыву в груди. В каком-то смысле она сама не замечала, как приказывает остальным выйти. Как раздевается. Как слышит стоны какого-то глубокого голоса, живущего в плоти Харджи. Всего этого Элсбет не замечала. В каком-то смысле. Как и завитушки в финале. Так вы стали любовниками, ты и Элсбет. Но не будем забывать о приличиях.

– Это же не моя вина.

– Знаю-знаю – это все жара. Господи, только не заводи пластинку об этом. В тропиках и должно быть жарко.

– Ты меня больше не любишь, вот в чем дело. И мы вообще-то не в тропиках – по крайней мере, формально. В этом все дело, да? Ты меня больше не любишь.

– Смотрю, кое-кто сегодня развизжался, как какой-нибудь из тех зеленых попугаев. Закуришь мне, любовь моя?

– Если что-то американцы и умеют делать, так это сигареты. Иногда кажется, что сигареты оправдывают все.

– Ай! tú[182] – ну вот, ожог. Ты это нарочно, я знаю, что нарочно. Даже за коктейлями любишь причинять мне страдания.

– Это правда. Уже ничто не так, как прежде.

– А ты и правда визгливая. Странно, что замечаю это только сейчас.

– Я знаю только то, что в жизни больше нет удовольствия. Больше ничего не происходит.

– Все подходит к концу, любовь моя. Потом забывается. Кому это знать, как не тебе?

Многие факты, что известны вам, так и не появились в газете «Ки-Уэст Ситизен». Конечно, когда речь о таких людях, как Лиза и Перучо, у всех на языке самые фантастические басни. Апокрифы, что вгоняли даже таких умных людей, как Скотт Фитцджеральд, в трепет и веру, будто между людьми существует разница. Даже самого факта, что, до того наезжая только в зимние месяцы, в тот год они поселились здесь уже в начале лета, хватало, чтобы разжечь к ним новое любопытство. Но продержалось оно недолго. Всех больше интересовало, что случится с Эйхманом[183], выхваченным из Буэнос-Айреса.

Так что вы в конце концов поняли? Что извлекли из сцены, разыгранной в этой комнате с кондиционером на втором этаже богатого особняка? Красит ли вас, что после всего произошедшего вас не смущала кровь? Не говоря уже об увечьях. Никакие оправдания в духе…

– Это моя работа.

…Не действуют на фоне такого зрелища плоти, что не получается вообразить столь измученный разум, способный это довершить. Или вы ничего не узнали о человеческом сердце? И разуме? Как безгранично воображение, способное задумать драму, исполненную в этой комнате, где несет страстью и кровью. Как наивно считать это преступлением на сексуальной почве! Как глупо списывать на психоз! Отделываться общими фразами (пусть и украдкой) о нравственном упадке. Вы даже не знали, что думать о «признании». Такой ад за стенами в дорогих обоях – только потому, что жертва стала страшной занудой. Преуменьшение в духе высокой комедии. А! Вы уже начали переписывать, а вместе с этим – воссоздавать актеров, менять их движения, диалоги, выстраивать новые декорации. Узнали в процессе что-либо важное о законах реальности и природе иллюзий?

– Кто во тьме ночи может поднести руку к свету, не увидев крови?

– Все концовки одинаковы, да, – оскорбления, вина, обвинение.

Так много лет спустя вы и не знаете, чего ожидать. Но не найти вовсе ничего?.. Возможно, ошиблись местом, неправильно поняли в Вайсенфельсе, как добираться. И все же вы помните дубравы, отрадные луга, да и невозможно спутать июньское благоухание лип. Нет, место то самое. Здесь стоял Обервайлер – один, иллюзия. Сорвите ягодку. И прочувствуйте! Как солнце взрывается во рту, сочность разливается по языку. Как же вы мечтали зажать эти ягоды между языком и нёбом, когда проходили здесь в последний раз. А помните, как закрыли от жажды глаза, чтобы представить, как рот заполняется терпким соком? Впрочем, в то посещение Обервайлера срывать ягоды не разрешалось. Помните? И в этот миг осознания понимаете, какая ежевика лучше на вкус? Та, которую воображение срывало от жажды по дороге сюда – или та, что вы смакуете в полях, откуда изглажена реальность Обервайлера?

– Скорей! – воскликнете вы. – Переходи уже к мякотке.

Ах! Вам не к лицу капризность, однако понимаю ваше нетерпение. Скольких уже сформировали наши деэрегирующие выдумки?

– Моя задача здесь выполнена.

Да, во всем, кроме применения воображения. И все-таки вы ждете удовольствия.

– Но я не знаю…

…хотели ли зайти так далеко? Вы ничем не отличаетесь от всех остальных, и у сердца нет предела. На самом деле вы просто хотите, чтобы вас избавили от ответственности, только и всего.

– Не переживай, любовь моя, это ты всего лишь чувствуешь свою человечность. От нее еще никто не умирал.

Вы хотите, чтобы в этой жаре высохли ваши соки, чтобы ваша кожа покрылась волдырями, хотите, чтобы я натянул ваш хребет, нацелив вам в сердце стрелу ожидания.

– А что я могу поделать, если… это же не моя вина.

Принуждение логически оправдывается, чтобы избежать ответственности.

– Жжется! Ай, tú, жжется.

Даже неподвижная, Элсбет все равно потеет. На улице падает снег. Единственный звук – потрескивание огня в камине. На другом конце комнаты, где по стене движутся тени, мечется из стороны в сторону Харджа. Они уважают разделяющие их невидимые прутья решетки, поскольку уже узнали, что в свое время их клетки откроются. В некоторые ночи – только одна клетка, но не вторая. В другие ночи не происходит ничего, в клетках остаются оба. Лишь раз они обнаружили, что никакие прутья не сдерживают их свободу.

Элсбет пошлепывает лезвием кинжала по голой ляжке. Харджа останавливается приглядеться к тому, что она делает. В отсветах огня его глаза сияют. Элсбет делает шаг из-за своего стола, потом еще шаг. Ее клетка открылась. Ее соски покалывает. У Харджи раздуваются ноздри. Из складок теней пробуждаются теплые запахи плоти. Элсбет присела у камина. Играет, срезая кинжалом языки пламени.

– Сегодня пришел приказ. К весне