Новые опасные видения - Харлан Эллисон

литографию Раушенберга («Ад», песнь 12), вешать ли не лучшую гравюру с изображением Гогентюбингена, от Вероники. Сплошные решения. И, конечно, все это время, поверх моей суеты и затмевая ее,– пикантное предчувствие скорого приключения, безграничных возможностей, бесконечного странствия, когда каждый удар сердца что взрыв, и лишь благодаря аккуратнейшей магии (это – на ту полку, а это – в тот ящик) я удерживаюсь от того, чтобы взорваться и забрызгать безупречные стены. Вполне очевидно, я еще не в том состоянии, чтобы вести дневник, – и, скорее всего, не буду в том, пока мы не покинем Солнечную систему.

Сегодня утром мы миновали орбиту Марса и скоро начнем считать астероиды. (Воспоминание: игра с отцом в долгих скучных поездках на семейные каникулы в Вермонте – подсчет коров. Он считал коров со своей стороны дороги, а я – со своей. Почему-то обычно побеждал я. Я жульничал? Или он жульничал за меня?)

Господи, о чем я только не пишу. Нет, я определенно не в том состоянии. Засим оставляю вас с моим наилучшим перерывом.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12 МАЯ 2084 ГОДА

Звезды, тишина, холод. Нарастающее ощущение, что все это – вся эта необъятность – чужая, пустая, враждебная. Но в то же время ощущение, как нам, путешественникам, уютно в нашем славном маленьком брюшке кита.

Может быть, тепло и уютно, но невесело. Расстояние между звездами кажется незначительным в сравнении с расстояниями между нами. В конце концов, у нас еще не меньше столетия на знакомства. Спешить незачем.

И поэтому в первые две недели в коридорах словно шуршат привидения, спеша мимо, разве что покосившись на тебя из глазных прорезей своих масок. К слову, должен сказать, редко где я видел столь изощренные маски. Одна восхитила меня особенно, женская: маска на все лицо, с короной, из тяжелого тусклого серебра, с припаянными кудрями, обрамляющими лицо. Глаза темно-карие, серьезные. Я улыбнулся. У меня всего лишь простое бархатное домино, поэтому она не могла не заметить. И улыбнулась ли она в ответ, под своей серебряной маской?

Не считая перебежек по коридорам в столовую или библиотеку, мое единственное участие в общественной деятельности – это репетиции оркестра. Нас всего тридцать человек, поэтому без помощи электроники нам не представлялось случая взяться за романтиков посложнее, да и наш дирижер, Гамлин Квинн, с виду слишком большой пурист для этого. Ему удался Гайдн, но уж скоро, скоро будет и фантазия Айвса. Квинн, что забавно, политический активист и нашпиговывает свои музыкальные достижения анархистскими посылами, хотя даже он должен понимать, насколько они неактуальны в такой дали от его родной Новой Зеландии.

Девушка в серебряной маске тоже участвует в оркестре, но играет на скрипке. Я так и не видел лица за маской.

ВТОРНИК, 14 МАЯ 2084 ГОДА

Вот он я на передовой Истории, мчусь к звездам с постоянным ускорением в 1,25 g, последнее слово современности, – а что затягивает меня все больше? Прошлое.

Должно быть, это из-за внезапной атрофии социальной жизни. А возможно, из-за реакции психики на то, что привычная коперниковская вселенная осталась далеко позади. Как бы то ни было, я превращаюсь в подлинного Пруста, отсиживаюсь в своей каюте, без конца пережевывая объедки старых воспоминаний. Не потому, что боюсь – в отличие от своего отца, – утратить память, если ее регулярно не упражнять. Напротив, навязчивые воспоминания раздражают меня все больше. У меня есть занятия поинтереснее. У меня, как говорится, впереди целое будущее.

Один образ все повторяется и повторяется, как (о, милая древняя метафора!) заевшая пластинка: картина, которую написала моя мачеха незадолго до самоубийства. Отец называл ее «Пятно струльдбруга»[188], хотя должен был понимать, что по задумке это его портрет. Порой мне кажется, я вижу тот же алый диск, словно сияющий светофор, во лбу своих спутников – словно, несмотря на нестареющие лица, все мы несем печать той неумирающей, мертвой дряхлости, какой несчастный безумный Свифт и моя несчастная безумная мать видели бессмертие.

Мы, избранные, столь самодовольны, что можем позволить себе священную роскошь самобичевания.

Интересно, осталась ли у отца та картина. Надо бы не забыть спросить при нашей следующей «встрече».

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ:

Итак, очередная попытка всеохватности (забытый идеал всего второразрядного), обобщения всего того, что «само собой разумеется», чтобы попытаться проговорить это вслух. Короче говоря: что я здесь делаю? Или, собственно, где я?

Я на «Экстраверте», космическом корабле, чья постройка началась около двадцати лет назад на земной орбите. Его форма (плюс-минус пара десятков протуберанцев)– улей. Длина – 1,6 километра (великоват для корабля, маловат для микрокосма), и он пронизан коридорами и рабочими мостиками общей длиной в 1174 мили. Он быстрее пули, мощнее локомотива. Благодаря фотонному двигателю он разгоняется до 0,9 скорости света за 250 дней. Уверен, все это куда красочней передала бы открытка. Настанет ли пора, когда подобные рекламные мелочи будут считаться не более примечательными, чем мне, скажем, кажутся примечательными размеры корабля «Мейфлауэр»?[189] Вера, что такое время придет, – это единственное оправдание для такого дневника.

Всего нас 246 человек, в возрастном диапазоне от Шейлы Дюпон, 23, до нашего капитана Лестера Горэма Грэя, перевалившего за столетний юбилей уже несколько десятков лет назад. Медианный возраст – 68. Каждый из нас так или иначе отличился, и об этом можно говорить долго. Впрочем, кажется мне, при современном порядке вещей Выдающиеся Достижения лишь ожидаемы.

Мое ВД, принесшее мне место на корабле? Я составил полную генетическую карту мыши, Mus musculus. Когда Нобелевский комитет прислал мне приглашение, называя это моим главным подвигом, я скорее почувствовал себя так, будто меня чествуют за написание самого лучшего хайку. Не помогало и то, что Вероника взяла в привычку звать меня Звездным Мышом.

Но людей отбирали не за одно-единственное свершение. Скорее, насколько я понимаю, каждый из нас оказался здесь потому, что показал себя самым «поли» из всех полиматов. Поэтому в нашем сообществе представлено широчайшее разнообразие интересов и навыков, и каждый космонавт, предположительно, способен полюбить и перенять что угодно из них. Таким образом мы надеемся коротать время, пока проползаем долгие световые года от звезды к звезде.

Учитывался, разумеется, и характер. От нас ожидаются стойкие, невозмутимые характеры. Когда нет возможностей для перестройки эго, высокая самооценка – в цене. Надо полагать, для многих из нас стало ударом, что нас считают стойкими и невозмутимыми. Я-то всегда был склонен считать себя непредсказуемым психотипом. Впрочем, более чем достаточно вводных объяснений. Пора вернуться в мое теплое, проложенное пробкой гнездышко.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 3 ИЮНЯ 2084

Ее лицо ничуть не хуже ее маски.

Вчера ночью, после очередной невыносимо скучной учебной тревоги, я подошел к ней в галерее внешнего периметра, снял маску