Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Ах да, – проговорила она неподвижными серебряными устами, – гобой. А мое имя, раз уж я вынуждена его теперь раскрыть, – Аспера.

– Per Aspera ad Astra[190], – произнес Звездный Мыш с галантным жестом.

– Очевидный каламбур, мистер Риган, но, боюсь, в следующий век я услышу его столько же раз, сколько представлюсь. Если угодно, можете называть меня Хоуп. Так меня зовут многие друзья.

– Аспера – это прелестное имя. Как и ваша маска.

Она ее сняла. Она улыбалась. Высоко на ее левой щеке была родная мушка (родинка кажется здесь слишком грубым словом) – необычная черта, учитывая популярность пластической хирургии. Мелкозернистая фарфоровая кожа того рода, какую обожал писать Энгр. Серебристо-светлые кудри, ниспадающие в небрежном, продуманном водопаде, – вполне в духе кудрей маски. А какие глаза – большие, темные, ранимые: глаза лани, манящей охотника за собой. Ах, я растекся при ее взгляде обратной Медузы.

Вот так просто.

Потом я заглядывал в библиотеку (где Слейд пересказал мне свой очередной сон; похоже, он делает из сновидений целое искусство). Аспера Донацио: 54 года, олимпийская чемпионка по плаванию и видный психотерапевт со специализацией на психозах детей и зависимых. Необычная специальность на борту «Экстраверта». Даже на Земле осталось не так много детей, не считая гетто смертных. Что касается наркотиков, то мы, стойкие и невозмутимые, практически трезвенники. А также, о чем мне уже было известно, она актриса.

Есть что-то в этой женщине, что не отпускает и зовет, словно телефонный звонок в замурованной комнате.

ПОЗЖЕ:

Загадка раскрыта. Ответ пришел перед самым сном. У нее глаза той девочки: темные глаза смертности и старой Земли.

СРЕДА, 13 ИЮНЯ 2084 ГОДА

Слейд с каждой встречей кажется все необъяснимей. Сегодня я вновь посещал библиотеку, чтобы повидать его, но под предлогом – чтобы попросить книгофильмы Пруста, которого я заставляю себя перечитывать в последний месяц. На первый взгляд Слейд кажется человеком совершенно невзрачным – аномалией, ошибкой отборочной комиссии. Скромные коптские глаза; турецкие усы, прячущие неправильный прикус; сдержанность в самой обыденной беседе, на грани невидимости. Когда я бесстрастно исполнил свою роль – повторил все обычные слова из учебников о Прусте, – Слейд улыбнулся и со своей обычной обескураживающей прямотой пустился рассказывать свой последний сон:

– Мне приснилось, что это я написал «В поисках утраченного времени», хотя во сне книга стала называться «Утраченным временем». Сам-то я ее никогда не читал, поэтому общего с оригиналом в ней, скорее всего, только то, что она написана от первого лица. В той части сна, что я помню, я шел по французской деревеньке с Джин Шоу. Возможно, вы ее знаете – она программирует кое-что из нашего окружения? Ну да не суть. Давным-давно, еще во время погромов в Штатах, мы с Джин были очень близки – видимо, в этом и есть смысл «Утраченного времени». Мы вышли на площадь посреди деревни, а поскольку я не видел Францию дальше Парижа, площадь была копией небольшого сквера перед зданием суда в Кларионе, штат Айова, где я вырос. Ее окружали красочные кирпичные домики, украденные с картин Вермеера и де Хоха. Посреди площади торчал общественный туалет, больше напоминавший эстраду – видимо, это мое представление о французских туалетах. Мы с Джин заглянули через витражные окошки внутрь. Там мальчишка скверного вида лупил по унитазу тяжелой цепью. Разбил его вдребезги. Записывая этот эпизод наутро, я то и дело менял его имя. Сначала он был Жене, но это слишком напоминало Джин. Роман во сне был большой, но все остальное я забыл. Вам нравится?

– По-моему, один из ваших лучших.

– О, не уверен. В чем-то довольно очевидный. Взять хоть Джин и Жене. И все-таки в нем есть свои достоинства. – Затем, словно смутившись тем, как он разоткровенничался (несмотря на то, что пересказы снов уже стали между нами чуть ли не традицией), он извинился и удалился в твердыню своих архивов.

Опасность, что я узнаю этого человека слишком быстро, невелика. Даже жаль, он вполне к себе располагает.

ПЯТНИЦА, 15 ИЮНЯ 2084 ГОДА

Потоп воспоминаний – как моих собственных, так и Пруста, – никак не дает взяться за работу.

Массачусетский университет. Я поступил туда на экономический факультет в 2009-м, за год до Берклиевского Слуха, мечтая не более чем убить время и стать магистром по деловому администрированию. Следовал по стопам отца, был Молодым Республиканцем[191]. 40 тысяч долларов в год, пост вице-президента во «Фридом Мучуал» или любой другой компании с пенсионной программой не хуже – вот и все мои цели на тот момент. Я даже умудрился убедить себя, что хочу всего этого, – как любой смертный после диагноза «рак» или после инфаркта убедит себя, что на самом деле сам хочет умереть, что смерть – это избавление и кульминация. Как быстро в те дни осознание нашего срока сжимало нас железными тисками. Всего восемнадцать лет – а я уже боялся «потратить жизнь зря», позволить песку в часах ускользнуть впустую, словно восьмидесятилетний инвалид.

И все возвращается с такою живостью: унылые здания из кирпича и стекла; оцепенелые часы в лекториях; перепуганные, злобные, вздорные учителя; столовые, где наскоро набиваешь рот некачественной искусственной едой; изредка – психоделический полет, с ужасающей ясностью озаряющий серую текстуру повседневности; ритуальные развлечения студенческих братств, тайное отчаяние; истощение – чуть ли не день за днем – всех оставшихся альтернатив, кроме одной. Вспоминаю все это – и самому не верится. Неужели я и правда был такой гусеницей? И ведь был, и если бы благодаря жуткой милости Чумы не покинул свой кокон, то уже, скорее всего, был бы мертв.

Какой же силой обладало это слово, как жалко звучит оно сегодня.

«Моя настоящая работа».

Я сторонился этой темы так же, как сторонился самой работы. По сути, все из-за ощущения, что надо мной посмеются, когда я сяду за клавиши сыграть.

Я представился этому дневнику романистом (не издававшимся). А не издавался я по той уважительной причине, что не написал ни одного романа. Следовательно, я романист лишь в платоническом смысле. Где-то в эмпиреях есть Идеальный Оливер Риган, и вот он – Романист.

Роман, к которому я никак не могу подступиться, будет основан на путешествии «Экстраверта». Мои персонажи – все 246 нас, не больше и не меньше. Все диалоги будут их авторства, не моего. Я понаторел (и это моя единственная заявка на звание романиста) в воспроизведении услышанных бесед с точностью в 95 процентов. Ничего не выдумывать, записывать все, каждые слово и жест, – и все-таки это должно быть произведением искусства, оно должно сиять. Я требую от себя не больше любого реалиста: невозможного. И, как следствие, ничего не пишу.

Но здесь уникальные условия для того,