Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Тогда что ты сделаешь с…

– Приказ однозначный. Не останется никого и ничего.

– А ты сама?

– У кого-то наверху наверняка есть похожий приказ. Но… похоже, таков порядок вещей. Все подходит к концу.

– Порядок вещей обманчив. Его иллюзии вынуждают нас верить, будто мы сами правим свою судьбу. Но это все великий фокус. Заставить нас верить, когда на самом деле за ниточки всегда дергает кто-то выше нас.

Элсбет поворачивается от огня.

– Что мне наскучило больше всего, так это твоя страсть к банальностям.

– Есть в этом и примесь комедии. Каждый кукловод так сосредоточен на своих марионетках, что и не замечает собственных ниток.

Элсбет встает. Харджа было делает к ней шаг, затем останавливается. На миг они словно в замешательстве, нервничают. Затем чувствуют, что открылась его клетка.

– Ты не можешь допустить, чтобы все кончилось так.

– Но так кончается всегда, tú, всегда.

Вот он лежит, унесенный в далекий край смерти. У него есть дурная привычка всех обреченных: думать о себе во множественном числе. Из этого состоит одиночество и скучные разговоры.

– Что ж, а теперь наступает наш момент истины, а?

Проявление педантства, что вы нахватались в Испании, но которое ничего не значит.

– Но нам хотя бы известно, что такое «произвольность», а? Помнишь Лизу? Перучо? Всего лишь потому, что она стала занудой, помнишь, как…

О, псевдоинтеллектуал. Так говорите, будто у вас руки не запачканы. А как же Харджа Авицеброн?

– Вот как! Опять возвращаемся к этому, ищем виноватых? Всегда одно и то же. Всегда ты. Всегда тебе надо нести вину, tú, другому.

Dentro el cielo y la tierra no hay nada oculto[184], как сказал бы Харджа.

Но для этого будущее еще должно произойти.

Послесловие

Изначальная задумка – сконструировать художественное произведение, которое производит в читателе не опосредованный, а реальный опыт. К примеру, рассказ о том, как персонажи отправляются в какое-нибудь приключение, только чтобы потеряться, но написанный так, что в рассказе теряется сам читатель.

В Totenbüch персонажи и сюжет служат пешками в хеппенинге между писателем и читателем. С виду Totenbüch рассказывает о каких-то персонажах, которые узнают, каково это – быть бессильными пред стихиями, определяющими, что случится с ними в данном времени и месте. Ну хорошо. Такое читатель может найти в любом произведении. Я же хотел, чтобы читатель лично пережил фрустрацию, то, как его используют, эксплуатируют, дурят, чтобы он почувствовал себя беспомощным – таким же бессильным, как, скажем, заключенный.

Totenbüch – это антипорнография. Моя претензия к порнографии – она редко оставляет что-то воображению и потому скучна любому, кто уже лишился девственности. Лучше всего порнография воздействует на невинных. Для меня же серьезная спекулятивная литература движется в противоположном направлении, проливает свет на видение зла. И в Totenbüch я обещаю читателю порнографическую точность, дразня и маня его за собой обещанием некоего садомазохизма. Что он должен получить в конце? Ничего. Ничего, кроме реального переживания фрустрации и, возможно, некоего понимания собственных позывов.

Среди прочего я хотел предположить в Totenbüch, что тот же позыв, который порождает ужасы, нацизм, извращения и концентрационные лагеря, по-прежнему возникает, словно вирус, в разных местах, в разных временах, не ограничиваясь одной лишь горсткой психопатов. Для этого я чередую место и время (Германия/Америка) и имена, хотя не самих персонажей, – Харджа/Элсбет и Лиза/Перучо. Но сам я остался этим недоволен: я стремился к двусмысленности (оставить открытой возможность, что Элсбет и Харджа сбежали в Южную Америку, как Эйхман), но не уверен, что это считывается.

Итак. Если я ошибаюсь в интерпретации реакций на рассказ, уже бессмысленно что-либо прибавлять, ведь, получается, сама задумка рассказа ошибочна, попросту не работает.

С другой стороны, если я угадал вашу реакцию (то есть вы, как читатель, пережили фрустрацию из-за того, что вам не дали обещанного удовлетворения), это говорит о том, что концепция рабочая – и дополнительно пояснять ее ни к чему.

Один из недостатков спекулятивной литературы, конечно же, в повышенном риске опростоволоситься.

Предисловие «Утраченное время»

В детстве мы часто оставляли самое вкусненькое напоследок, изводя себя ожиданием. И будто какое-то божество преисподней заглядывало мне через плечо при подготовке этой антологии, смакуя, словно хорошее блюдо, мои переживания и мучения при написании предисловий, и вот самые лакомые (для демона) кусочки – то есть самые трудные для меня предисловия – следуют на последнем шаге.

Том Диш – это «пища дьявола»[185].

Понимаете, Том Диш – единственный писатель, которого я не взял в первый том, «Опасные видения», из-за личной неприязни. (Понимаю, что подвожу вас; простите, что разоблачаю правду для тех, кто считает меня непогрешимым и достойным во всех поступках: я капризное и вздорное создание. Надеюсь, я не испортил наши отношения. Ведь мы же созданы друг для друга.) Я ошибался. Видит бог, я ошибался. Но какое теперь жуткое безобразие – ползать, извиняться, пресмыкаться перед вами, читателями, лишенными Диша ранее, и перед самим Дишем – далеко не джентльменом выше злорадства. И все-таки я должен. И, пожалуй, поэтому я и поставил рассказ Тома под конец. Нет-нет – не подсказывайте насчет завершения на самых сильных произведениях; я сам знаю, что это хорошая политика, делал так в «ОВ» и делаю теперь… но нет, мне не избежать своей совести и ответственности. Я всю книгу откладывал Диша из-за этого самого страха. Теперь я сижу перед пишущей машинкой с дрожащими пальцами и неописуемым тиком у правого глаза. Признаю безоговорочно: Томас М. Диш – молодой колосс средь авторов воображаемых миров. Я обязан заявить четко и без всякой надежды на искупление, что отказал Дишу в его законном праве на место в «Опасных видениях» лишь по низменным и ничтожным причинам. Mea, вашу мать, culpa!

Без толку теперь оправдываться, что присланные для первого сборника два рассказа Диша были ужасными; без толку оправдываться, что при первой нашей встрече он надменно задирал нос; без толку оправдываться, что мною двигали месть и злоба. Без толку.

Всему виной лишь моя слепота, неумение распознать других – великих, благородных – писателей в творчестве Тома Диша.

Я лишь грязь[186] и заслуживаю ваших насмешек.

Я обречен на ад, неизбежно. Но своим прилюдным покаянием я хотя бы избегну Чистилища. Обязательно прямиком в ад за свою никчемность (непременно в ад, где черти будут колоть меня вилами и заставлять перечитывать вновь и вновь, до скончания времен, «Заключенного» в мягкой обложке от Тома, новеллизацию одноименного телесериала). О, ад!

И все-таки, дабы спасти свою бессмертную душу, я всячески воспою творчество Диша – автора сложной и экспериментальной литературы, кого не очернить даже ненавистникам «нового» стиля.

И хоть к этому времени мои слова «такой-то писатель не похож ни на кого» наверняка уже осточертели читателю «НОВ», в случае Диша их следует повторить.

(Тут