Новые опасные видения - Харлан Эллисон

чтобы попытаться осуществить невозможное: ограниченные окружение и действующие лица, огромный, но конечный промежуток времени. Я далеко не единственный в рейсе, кто взял на себя эту задачу. Есть, конечно, что-то абсурдное в том, что мы, путешественники, описываем собственное путешествие – как если бы Колумб набрал на все три корабля лишь историков и диаристов. Но почему бы и нет? Век ведер с дегтем и брашпилей остался в прошлом.

СУББОТА, 16 ИЮНЯ 2084 ГОДА

Стоит мне что-то сказать, как я сразу замечаю искажение. Ведь, разумеется, «Экстраверт» жив благодаря труду человеческого разума и мышц – пусть часто для этого требуется не больше чем откупорить лампу автоматики. Поэтому по поводу моей «настоящей» работы правильнее было бы сказать, что я фермер или в лучшем случае кок. Я заведую всем органическим синтезом на борту, не считая гидропонных систем. Благодаря опыту в молекулярной биологии я взял на себя эту задачу с минимальной предполетной подготовкой. Методы работы фабрики отличаются от лабораторных лишь масштабом, и бортовая фабрика так обильно укомплектована разнообразными джиннами, что мои визиты уже приобрели сходство с воскресными посещениями церкви – скорее для души, нежели по практической необходимости.

Есть у меня, как администратора, и не столь жреческая функция: я готовлю себе на смену двух других членов экипажа – то же происходит на всех уровнях иерархии и будет продолжаться десятилетиями, пока в идеале порядок на «Экстраверте» не сможет поддерживать экипаж из двадцати наугад отобранных людей.

Мои стажеры – Халид Хатум, 38, и Амелия Борман, 45. Хатум – ритуалист (он-то и обратил мое внимание на жреческий характер нашего дела), и это он отвечал за парад и предполетные церемонии. Как бы я ни был подозрителен к «новым идеям» (можно ли считать произведением искусства невроз навязчивости?), Хатум, этот чемпион интеллектуального десятиборья, впечатляет меня чрезвычайно. Он аналитик, способный преодолевать целые лестничные пролеты мысли одним прыжком. Я уже чувствую себя отстающим учителем. А Борман – та моего интеллектуального роста. Она пришла из кибернетики, хотя в основном ее программистский опыт относится к ДПИ. Это она автор того участка в четверть мили на внешней галерее, которым я давно восхищаюсь. Превосходное чувство цвета, поразительная кинетика. Однажды я подслушал по фабричному интеркому ее спор с Хатумом о достоинствах ее «цитат» из истории искусства. Хатум (вне своей специальности совершенно нетерпимый к традиции) ее растоптал. Я с удовольствием наблюдаю, что его доводы никак не повлияли на ее программы.

СРЕДА, 27 ИЮНЯ 2084 ГОДА

Я иду на психоанализ!

«В моем-то возрасте?» – спросил я, но Аспера настаивает, что именно возраст ее так интересует – в том же духе археолог восторгался бы семью историческими слоями Трои. Психоанализ хотя бы сможет дать систему координат для навязчивых воспоминаний. Не говоря уже о том, что он гарантирует два часа в неделю наедине с Асперой.

Репетиции оркестра сокращаются. Корабль начинает оживать.

Привидения перешептываются, двери раскрываются, маски сбрасываются. Мы уже два месяца в пути, и старое коперниковское солнце совсем поблекло – лишь звезда средь миллиона прочих. Мы все ближе к скорости света.

ПЯТНИЦА, 29 ИЮНЯ 2084 ГОДА

Сегодня Слейд вместо того, чтобы пересказать очередной сон, вручил напечатанную записку:

«Сон, 28 июня 2084 года

В одном эпизоде я разговаривал с психиатром, отчасти напоминавшим Хемингуэя, а отчасти – Юнга. Я показал ему свои записи снов. Похоже, я никогда не запоминал самое важное. Остальное не помню».

Сны Слейда уже стали для меня странной фиксацией, так часто они пересекаются с моими размышлениями. Он словно видит сны за меня. Когда я об этом сказал, он заметно сконфузился.

СУББОТА, 30 ИЮНЯ 2084 ГОДА

Мой первый сеанс в каюте Асперы. Мы сидели на подушках, пили слабый скополаминовый чай. Мы оба обучились чайной церемонии, когда это было модно в тридцатых, и воскресили ее сегодня с немалым пафосом, учитывая обстоятельства.

Столь привлекавшая меня маска оказалась работой самой Асперы. Ее каюта украшена и другими масками ее авторства, где самая поразительная – венец со щитком из прозрачных, мелких синтетических полибриллиантов. Хотя я выразил свое восхищение лишь улыбкой, она с ходу угадала мое желание и надела маску. Умопомрачительно!

Затем я принялся надевать свои – или снимать, что сводится к одному и тому же. Каким-то образом речь зашла о моих трех годах в Мексике – в 2011–2014-м, – и, хоть я говорил под действием чая, не могу не задуматься, не был ли выбор умышленным, ведь я редко бывал в таком положительном свете, как тогда. Президент недавно подтвердил Берклиевский Слух, и мне – как и всем моложе сорока – пришлось как-то мириться с тревожной мыслью о том, что мне предстоит прожить неопределенно долго. Я без особых колебаний бросил Массачусетский. На что мне теперь была магистерская степень? Я что, собирался всю бесконечную жизнь вкалывать в зданиях из кирпича и стекла какой-нибудь чудовищной корпорации? Об этом и помыслить стало тяжело. Тогда я еще не знал, чего хотел, но явно не этого. К тому же наши смертные старшие, еще державшие бразды правления, перешли на некрасивые намеки; складывалось отчетливое впечатление, как у Исаака по пути к горе Мориа с отцом, что не все так ладно в нашем королевстве. Хотя с чего мы тогда решили, что в Мексике будет безопасней, ума не приложу.

Но то были чудесные, ленивые, чрезвычайно интеллектуальные годы – были, пока не закончились. Пожалуй, я в то время был полумертвым. Бессовестно валялся длинными выходными на песке – времени на это хватало,– или читал любую книгу,– времени на это хватало,– или, если больше ничего не хотелось, мог бесконечно загорать: времени на это хватало. Быть может, времени хватало всегда, но я, малодушный смертный, в это не верил. Какая-то моя частичка до сих пор отказывается верить, но, думаю, молодому поколению – всем родившимся примерно после 2025-го – это ощущение незнакомо вовсе. К примеру, это целиком чуждо Аспере, по ее словам. Я отметил, как любопытно встретить психиатра, которая зовет себя фрейдианкой самого консервативного пошиба, но при этом отрицает ключевую важность страха смерти.

– Но я же ее не отрицаю, – возразила Аспера. – Мы изменились – но изменилась и смерть.

– Что есть смерть, как не тьма в конце любого коридора? И что для нас значит, если коридор не кончается?

– Ты сам ответил на свой вопрос, Оливер. Смерть – это символ.

ВИСОКОСНЫЙ ДЕНЬ, 2084

Здесь, в космосе, что ни день, то високосный: не принадлежащий ни одной неделе или месяцу. В честь него весь экипаж собирается в зале, где к нам обращаются с речью капитан Грей и доктор Стиллховен, выдвинувший календарную реформу 2000 года – первую из его множества