Новые опасные видения - Харлан Эллисон

ближе, и даже звезды с планетами, но наш маршрут проложен с мыслью сделать остановки как можно равномернее. В следующие полтора века мы минуем двадцать шесть солнц с планетами, пока мы не найдем что-то получше, нежели может предложить наша собственная бесплодная Солнечная система. С такими перспективами Новый год не вызывает особого ликования.

ПЯТНИЦА, 6 ЯНВАРЯ 2085 ГОДА

Вопреки всем ожиданиям произошел несчастный случай – Джин Шоу, одна из навигаторов и концертмейстер нашего оркестра. Во время учений на спасательной капсуле ее шлем неплотно закрепился. Смерть наступила мгновенно. Услышав вести, я поспешил к Слейду, зная, что в прошлом он был в нее влюблен. Он не выказал никаких чувств, хотя в его случае уже само желание говорить о чем угодно, лишь бы не о его снах или моем чтении, эквивалентно истерике.

Его самого озадачило отсутствие реакции, и я рассказал о других своих знакомых, которые принимали новости о смерти друзей с тем же спокойствием. Я выдвинул теорию, что классическое выражение скорби возможно только у тех, кто долго и тесно жил с мыслью о смерти и ее власти. А если она становится в диковинку, смысл ее непостижим.

Слейд, как я узнал, – историк, очередная странная специальность на борту «Экстраверта». Редкое общество настолько безусловно оторвано от своих предшественников, как наше. Слейд заявляет, его интересует именно это – факт нашего существования, так сказать, без истории, без какого угодно прошлого, кроме нашего собственного. Он считает, что в дальнейшем пути это станет самой заметной частью нашей жизни.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 9 ЯНВАРЯ 2085 ГОДА

Несмотря на всю силу гомеостаза, перемены происходят – и порой безвозвратно.

Несчастная Аспера. Когда настигает удар, мягким он не бывает, верно?

Вот как все случилось:

Я вошел в ее каюту без стука, зная, что ее потешит нарочитая и непривычная грубость. Она развернула с потолка зеркало и прихорашивалась перед ним в серебряной маске и церемониальном балахоне. Когда я открыл дверь, она вздрогнула, словно на миг меня не узнавая. Я был в маске – но должна же она была узнать эту маску.

– Аспера, моя родная, – произнес я, не снимая маски. – Я тебя напугал?

Она понурилась, не глядя мне в глаза, и тогда я понял наверняка (как заподозрил при первом же ее движении), что за маской скрывается не лицо Асперы.

– Прости, что вновь возвращаюсь к этой теме, дорогая, но ты должна отказаться от нее, правда. Если не ради меня, то ради себя; если не ради себя, то ради дитяти. Да, это правда, она прелестна. Я вполне понимаю твою страсть. Можно даже сказать, я ее отстраненно, безмолвно разделяю. Но ее нужно отпустить. Я не говорю уж о скандале – он не имеет к этому большого касательства. Хотя и среди нас могут найтись люди, самые косные, которые сочтут довольно непрофессиональным такое твое нарушение детского доверия. Пойдут пересуды – несправедливые, конечно же,– что, возможно, неспроста славу тебе принесла работа с детьми… Конечно, Шейла дитя лишь сравнительно – сравнительно с нами. Но не будем о скандале. Я говорю о девушке. Поддаваясь своим материнским чувствам, ты забываешь…

Маска чуть приподнялась, выдавая проблеск голубых глаз. Я продолжал свой фарс как ни в чем не бывало.

– …Когда ты позволяешь себе играть в Пигмалиона, ты забываешь, как она молода, как восприимчива. Это же очевидно, Аспера, она никогда не оставит тебя добровольно – даже если захочет, ни за что не найдет в себе сил, – и потому я хочу, чтобы ты обещала, Аспера… Аспера, посмотри мне в глаза.

Вновь маска приподнялась, и за серебряным ликом меня отважно встретили два поблескивающих щита.

– Ты должна мне пообещать, что больше не станешь с ней видеться.

– Неужели?

Она, разумеется, знала, что Аспера ответила бы на эту кашу из шантажа и двусмысленных намеков лишь возмущением. Она распознала мой обман, наслаждалась им, поддержала эту любительскую театральщину.

– Тогда я обещаю, – ответила она и обвила руками мою шею, притянув к себе, пока наши серебряные губы не встретились в страстном поцелуе.

Для полноты ощущений мы увенчали свое предательство в постели Асперы. Исчерпав первый позыв к страсти, Шейла стала прежней игривой собой.

– Расскажи еще о генетике, – умоляла она. – Расскажи о хромосомах и всем таком прочем.

– Я рассказал тебе все, что знал, – лениво пожаловался я.

– Расскажи, почему у тебя голубые глаза.

– Потому что они были голубыми у моей матери.

– А почему ты сделал одну мышку с усиками вместо глаз?

– По случайности. Я во многом действую методом проб и ошибок. Нам известно, за что отвечает каждый ген, известно их расположение. Но почти ничего не известно о том, что внутри них. Несмотря на труды молекулярных биологов, мы, так сказать, все еще остаемся в доатомной эпохе. Мы можем устранять гены, тасовать, но так и не изучили морфологию живого гена.

– Бедная Мышка! А Чума – тоже случайность? Я стала бессмертной только случайно? Как было бы печально.

– Дорогая моя, все мы – случайности. Что касается Чумы – кто знает? Она появилась, пронеслась по человечеству и пропала раньше, чем можно было выделить и опознать причину. Должно быть, отмерла, исчерпав всех хозяев. Большинство экспертов предпочитает теорию, что это была случайность – мутировавший вирус. В долгосрочной перспективе мутация оказалась нежизнеспособной, поскольку дала потомству хозяев бессмертие (и, предположительно, иммунитет), лишив себя возможности к дальнейшему размножению.

– Но ведь смертные еще остались. Как же Ирландия, Мадагаскар, Тайвань? В шестнадцать я была влюблена в одного ирландца. Ему было тридцать, он только начал стареть. Тогда я не могла представить себе никого красивее. Почему маленький вирус не коснулся его?

– Живущие ныне смертные произошли от детей, которые во время Чумы находились в утробе. Их матери заразились, но смогли их родить, не передав генетические изменения. Ко времени, когда они родились, Чума уже прошла. Ты же знаешь, она продлилась всего два месяца. Уж это-то тебе известно?

– О да. По-моему, наука – это ужасно интересно. Я сочиню танец о генетике и Чуме. Самое замечательное в науке то, какая она логичная. У тебя, случаем, нигде нет родинки?

– Нет.

Она вздохнула.

– У Асперы была родинка на левой щеке.

Она намеренно выразилась в прошедшем времени? Вот что чарует в Шейле – я никогда не смогу найти окончательный ответ на такие вопросы.

Вернувшись в свою каюту, Аспера мгновенно заметила ущерб, причиненный двум маскам.

– Моя дорогая Шейла, – произнесла она с ядовитой приторностью, – позволь подарить тебе эту маску.

– Благодарю, Маленькая Мама. Ты знаешь, я всегда ею восхищалась. Могу даже признаться, что тебе завидовала.

– Оливер тоже ею восхищен. Для Оливера это символ не только его матери, но и смерти. А Оливер обожает матерей и смерть.

– Ах, но, Аспера, – напомнил я расслабленно, – …смерть – это лишь символ.

– Да, – ответила она