Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Какая жуть. – Аспера в ожидании устроилась поудобнее на подушке, как мудрая голодная кошка. – Братья, сестры?

– Сводный брат. Он был смертным.

– Ну, продолжай. Рассказывай, и закончим с этим.

– Моя первая мать погибла в аварии, когда мне было пять лет. Это, выходит, 1997 год, задолго до того, как кто-либо заподозрил, что учинила Чума, и подобные происшествия стали нормой. Отчетливых воспоминаний о ней нет. Подозреваю, большинство так называемых «воспоминаний» не более чем истории, которые отец рассказывал мне позже. Он всегда был одержим прошлым. Но одно, я уверен, все-таки мое: она водила меня в музей. Высокие потолки. Мраморные лестницы. И помню, как она поднимала меня на руках посмотреть на египетскую статую, и я испугался. Она была очень красивой. Отец говорил, это единственная причина, почему он на ней женился. Безрассудная свадьба. Они оба были молоды, а отец, как говорится, находился в нужде.

– Ах да. Знаменитая поговорка.

– Но я не помню ее лица – ее живого лица; только фотографии. Совсем не похожа на тебя. Глаза голубые, как у меня, волосы каштановые с рыжими прядями. Помню похороны. Шел дождь. Эмма ездила с нами на кладбище. Мы шли по слякоти, и ветер сдул венок с надгробия, и мне пришлось его догонять. Нас было всего трое. Я и папа, и Эмма. И, конечно, мама.

– Эмма стала его второй женой?

– Да. Они поженились через два месяца после смерти матери. Панихида, сама понимаешь. Во второй раз папа уже был благоразумнее. Отец Эммы был президентом и председателем совета страховой компании «Фридом Мучуал», где он работал. После десяти лет брака папа стал вице-президентом. Эмма была на год старше папы – двадцать семь, одинока, дважды брошена у алтаря. Она уже занервничала. У папы был с ней роман около года до аварии, хотя в то время я ничего об этом не знал. А может, отчасти знал. Так или иначе, я ненавидел Эмму всей душой.

– Так в 1997-м ей было двадцать семь?

– Да, смертная. После Берклиевского Слуха она одна из первых покончила с собой. Последние десять лет наверняка были для нее адом. Она видела, как стареет, толстеет, иссыхает – а папа остается таким же молодым, как в день их свадьбы. За последние пару лет она наверняка тратила пятьдесят долларов в неделю на продукты для ухода. И под конец просто сломалась. Все время истерила. И я рассказывал о ее портрете отца. Замолвлю слово за смертность: никто из нас не смог бы написать такую картину.

– Вздор! Конечно, могли бы. Какие у тебя нелепые представления о том, что такое искусство. Так как она выглядела, твоя мачеха?

– А вот это странно… – Я помолчал, но уже видел, для чего раскрылся. – Первое, что мне пришло в голову, – это как Эмма спит в кровати… в маске на глазах. Маска, видишь!

– Элементарно, мой дорогой Ватсон. Но ответь мне вот что: у нее были карие глаза, похожие на мои?

– Собственно, очень похожие на твои. А, так вот в чем дело.

Воспоминание о безглазой косметической маске было способом избежать истинного сходства: ее глаз – их глаз.

– Спорим, что тебе было двенадцать-тринадцать, когда ты ее так увидел? И что ты, как юный Ипполит, возбудился? Возможно, впервые?

– Ах, а ты умна, Аспера.

– Не умна. Просто, как ты жаловался, ортодоксальна.

– А это намного проще, чем думать, да?

– Мм. Но ты признаешь, что я была права?

– При условии, что ты напомнила мне мачеху, а не мать, – да.

– Как же ты сопротивляешься, Оливер. Разве ты не понимаешь сути маски? Почему ты счел меня такой привлекательной вначале?

– Ну, я ведь уже выдал – косметическая маска…

– А к чему тебя подняла мать в том музее?

– К египетской статуе.

– К мумии. И спустя мгновения сам назвал ее похоже – мама, мумия. Потом еще описал ее похороны во всех некрофилических подробностях. Твоя покойная мама! И косметическая маска, безглазая, черная, с двоякой целью: объединить образы двух разных женщин в один и выразить, что именно произвело на тебя впечатление в них обеих: их смерть, которая их тоже объединяет.

– Потрясающе.

Она чмокнула меня в нос.

– Ну что, я выиграла или выиграла?

– И то и другое.

– И еще одно, Оливер: как ее звали?

Я покраснел.

– Кого? – спросил я, стараясь потянуть, зная, что она меня подловила.

– Твою маму, дурачок!

Выкрутиться было невозможно. Но какого черта ей пришло в голову спросить именно об этом?

– Хоуп, – смущенно ответил я.

Аспера рассмеялась. Да, у нее был повод для смеха, но она с этим затянула дольше необходимого.

– Хоуп! – злорадствовала она. – Хоуп! Хоуп!

ВТОРНИК, 28 АВГУСТА 2084 ГОДА

Аспера признается, что лишь расставила западню. Она узнала, как зовут мою мать, в библиотеке на следующей день после нашего знакомства. Она плела паутину все это время.

Чтобы компенсировать пролитую вчера кровь, она обещала смастерить маску для меня. Она будет из серебра, в пандан ее собственной – чтобы наказание соответствовало преступлению.

ВТОРНИК, 30 АВГУСТА 2084

Досада не проходит бесследно. Сегодня на ветру моих обычных подслушиваний по интеркому принесло беседу Халида Хатума с кем-то еще (голос был знакомым, но опознать я его не смог) обо мне. Они находились на фабрике синтеза, где блеянье или свист резервуаров порой заглушали фразу-другую – впрочем, лишь пандемониум позволил бы мне унести ноги невредимым.

Неизвестный. Ах, сентиментальность! Она-то простительна. Это более-менее изящный цвет. Но вот как он мешает свои краски – или не мешает, – это гибельно.

Хатум. Все гораздо проще. Этот человек – дурак.

Неизвестный. Ты говорил, что восхищался людьми и много глупее Ригана.

Хатум. Я не о его врожденном невежестве. В его возрасте – а ему за девяносто,– важно то, чего человек добился. Риган окаменел. Стал безделицей, осколком севра, незрелым и полным дешевых фантазий. Поговори с ним как-нибудь об искусстве. Он живет в двадцатом веке. До Войны. Он…

ШУМ.

Неизвестный. Многословный, конечно, но не…

ШУМ.

Хатум. …представление об искусстве, как у филателиста. Он ценит остатки, «произведения», «работы» – мелкие экскременты, выстроенные рядами за стеклом. Он восхищается искусством, потому что верит, будто оно долговечно. Это подход смертного.

Неизвестный (со смехом). На самом деле любит он библиотечную картотеку. Даже не сами экскременты, а их классификацию. Но отчего это тебя так огорчает?

Хатум. Глупость всегда огорчает, когда она строит из себя невесть что.

Неизвестный. Все мы что-то из себя строим; слишком много о себе думаем. К тому же нужны и тупоголовые. Должен же быть тот, для кого подобное…

ШУМ.

…значение. Миру всегда будут нужны фермеры, а фермеры всегда будут казаться смертнее остальных из нас. Это звание тоже можно носить с честью.

Хатум. Фермеры мне нравятся. Презираю я диванных художников.

До конца дня я вел воображаемый спор с Хатумом. Вечно этот мерзавец щелкает мне по носу. Одно небольшое утешение – он не знает о