Фантастика 2026-44 - Мария Александровна Ермакова

— Я спрошу в последний раз! Почему?

Весь зал дрожал. Или это во мне всё трепетало от его чудовищной мощи? Я чувствовал, как что-то тёплое и солёное медленно потекло из уголков глаз. Слёзы. Кровавые слёзы — знак того, что жизнь покидает тело. Они стекали в мои белые, как чистый лён, волосы, окрашивая пряди в красное. Я не пытался их остановить.

— Я не смог убедить её сдаться. Я знал, что это означает её верную смерть. Поэтому я отпустил её, чтобы она хотя бы могла попытаться найти новую жизнь на другом краю горизонта. Где-нибудь далеко отсюда.

— Я найду её и уничтожу медленно, — прошипел Римас. — Твоя глупость лишь гарантировала мучительную смерть вам обоим!

Мои глаза встретились с его холодными, словно осколки льда. В моём взгляде не было страха. Только бесконечная, выжженная до дна боль.

— Моя жизнь была обречена в любом случае, мой Король. Я просто не мог жить без неё — не хотел. Но, возможно, она сможет… прожить без меня. Хотя бы несколько дней подольше. Может быть, недель. Этого достаточно.

— Ты принимаешь свою смерть.

— Да.

— Хорошо.

Но тут вмешалась она. Нет, не вмешалась — решительно шагнула вперёд, словно разрывая невидимое поле его яростной ауры.

— Подожди! — её голос прозвучал чётко и твёрдо, нарушая роковую, гробовую тишину.

Римас медленно, очень медленно повернул к ней голову, ни на секунду, не ослабляя болезненного нажима на моё плечо. Его взгляд был подобен удару отравленного кинжала.

— Хватит твоих вмешательств! Хватит этих жалких мольб о пощаде!

Я видел, как она сжала кулаки до побелевших костяшек, как её собственное отчаяние боролось с нарастающим ужасом.

— Тогда скажи мне, почему Малахар на свободе? — внезапно прошипел Римас, и его вопрос повис в спёртом воздухе, ледяной и совершенно неожиданный.

Что? Я не понял сразу. Малахар? Разве он не пленник? Я мысленно лихорадочно перебрал последние дни, часы, проведённые в сырой тюремной темнице. Нет. Я ничего об этом не знал.

— Что? — откликнулась Нина, делая осторожный шаг вперёд. — Что ты имеешь в виду?

Римас медленно поднялся, наконец оставив меня лежать на полу, и повернулся к ней. Его лицо было искажено не просто гневом, а чем-то гораздо более глубоким — едким презрением, застарелой обидой и холодной, безжалостной властью.

— Это тебя абсолютно не касается.

— Нет, это как раз очень даже меня касается! — она не отступила, хотя я ясно видел, как предательски дрогнули её ноги. — Малахар был пленником? Всё это время?

— Он пытался тайно пробраться в город несколько дней назад, чтобы освободить Элисару. Я не сказал тебе об этом, опасаясь твоей безрассудной жалости к этому ничтожеству, который только и мечтал всеми фибрами души о твоей мучительной смерти.

По её бледному лицу пробежала тёмная тень. Не страх, а что-то гораздо худшее — горькое, ядовитое разочарование. Оно изменило её черты, словно состарило на несколько лет, сделало её меньше и слабее.

— Ты… лгал мне…

Римас слегка откинул голову назад, и в его глазах вспыхнул опасный, предостерегающий огонь.

— А если и так? Что это меняет по существу? Разве ты не моя королева?

Она медленно покачала головой, инстинктивно отступая на шаг. Её движение было красноречивее любых слов и криков. Невидимая стена между ними выросла буквально на глазах.

— Где все остальные? — спросила она, и её голос звучал глухо и безжизненно.

— В камерах внизу. Элисара пришла за своим жалким помесным королём и хладнокровно оставила остальных гнить в цепях, как и подобает всем трусам её презренного рода, — он криво усмехнулся, и в этой усмешке читалась вся его ледяная надменность.

— Ты всё это время держал их в плену?

— Да. И что с того?

— Ты должен был отпустить их!

— Я не убил их, — он равнодушно пожал широкими плечами.

— И я должна быть благодарна за это?

— Да. Должна.

Теперь она уже почти не могла найти нужных слов, её захлёстывали одновременно гнев и беспросветное отчаяние. Спорить с ним было всё равно что спорить со скалой — изматывающе и совершенно безнадёжно.

— Ты же говорил, что освободишь их! Таково было наше условие!

— «Условие» было всего лишь сделкой с капризным ребёнком! — прогремел он, решительно делая широкий шаг к ней, и его массивная фигура полностью затмила её хрупкую. — Обещание сказки на ночь в обмен на послушание! Оно не стоило ровным счётом ничего! Я забрал бы тебя с того проклятого поля битвы как военный трофей, что бы ты ни говорила и ни делала!

— Тогда зачем вообще ты пощадил их? Уж явно не потому, что тебя хоть сколько-нибудь волновало моё мнение.

Его скула заметно дёрнулась. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его тяжёлом взгляде ясно читался немой вызов. Продолжай. Рискуй дальше.

— Отпусти их. Сегодня же.

— Нет.

Она отступила ещё на один неуверенный шаг, и казалось, её израненное сердце снова вырвали из груди. Только теперь — медленно, методично, безжалостно.

— О чём ещё ты лгал мне? — её голос дрогнул. — Что ещё было жалким спектаклем?

Он опасно сузил глаза и, помолчав долгую секунду, резко отвернулся от неё, возвращаясь прямо ко мне. Он снова смотрел на меня сверху вниз, уже полностью готового к неизбежному финалу.

— Мы обязательно поговорим об этом, когда окончательно покончим здесь.

В его ровном тоне сквозила неподдельная снисходительность. Он явно видел в ней всего лишь дитя, капризничающее из-за недополученного мороженого. Её боль была для него не более чем досадным фоновым шумом.

Она тяжело упала на колени, уже не в силах дольше стоять. Не от физической боли — от беспросветной безысходности. И в этот горький миг я понял её лучше, чем когда-либо прежде. Римас был прав всего в одном — она, наконец, увидела воочию того самого человека, кого все так боялись и ненавидели. И было уже слишком, слишком поздно что-либо менять.

Но тут внезапно раздался мощный звук снаружи. Не просто громкий, а чудовищный, раскатистый, будто сами небеса разверзлись над землёй. Взрыв.

Святилище содрогнулось до самого основания. Со сводов густо посыпалась мелкая каменная пыль. Пламя в настенных светильниках заплясало бешеными, дрожащими тенями.

Римас