Цвет из иных времен - Майкл Ши

Мисс Хармс покачала головой. Она скрестила руки на груди и поглаживала себя ладонями.

– Нет, доктор Стернбрук. Разум этой твари в равной мере заразен. Одно прикосновение – и все, считай, враг открыл в голове око. Сдается мне, тварь понимала Ньюджента, знала: он не опасен, и если его отпустить, то в безумии тот вряд ли что разболтает. Она не возражала против его побега, позволила умереть вдалеке. Потому что питается она на расстоянии. Помните, что сказала миссис Ньюджент о высасывании?

Душераздирающий момент нашей беседы с этой храброй и честной женщиной. Горе наскоками одолевало ее, сменяя спокойствие и желание помочь. Осознание, что мы ищем конкретную, физическую причину поступков мужа – химическое вещество или некий загрязнитель, действие которого могло бы дать разумное объяснение его зверству, – дало ей сил бороться с болью, которая так явно обжигала и пронзала ее изнутри. Но в частности это воспоминание далось несчастной сложнее и мучительнее всего. Воспоминание о последних высказанных бреднях Ньюджента.

Лихорадочно повторяемые фразы явно стали для бедной женщины своего рода кульминацией кошмарной борьбы с мужем.

– Яд – для высасывания, – твердил он. – Растворяет изнутри. Растворяет внутренности и мысли, высасывает и высасывает их. Но я знаю, что делать! Да, я знаю, я знаю, что делать.

Миссис Ньюджент сказала, что последние слова – «Я знаю, что делать» – он подчеркнуто выделил:

– Говорил так, словно кто-то ему приказывал, а он отвечал: «Хорошо! Хорошо, я все сделаю!»

По нашим взглядам мисс Хармс поняла, что мы помним. Она продолжила.

– Убийства и самоубийства, смертельные аварии на автострадах, – для твари это все та же пища, что и плоть. Все те ужасы и боль, все насилие над жизнью и ее уничтожение, которые она вызывает, – для нее это пища и удовлетворение. Не верю, что она откармливается смертями – считаю, для этого нужна сама плоть. Страдания для нее – скорее отрада или деликатес…

Повисло молчание. Я размышлял о том, что ее отвратительное, причудливое сравнение обосновано: оно подтверждается колоритностью «трагедий» – число которых по округу продолжало держаться на высокой отметке всю последнюю неделю, – которые в основном, как стало видно, случались с изначально нестабильными и слабо приспособленными к жизни людьми. Из-за деревьев, росших на берегу, донесся глухой шорох. Я далеко не сразу осознал, что не ощущаю ни малейшего ветерка.

Внезапно мы вскочили на ноги и напряженно прислушались. И стало понятно – деревья явственно шевелились по собственной воле, с жалким трепетом, напоминающим страх или боль. Но было кое-что еще. Мы ощутили то, что я могу описать лишь как зловещее напряжение в воде под судном. Гладь воды покоилась, но ступни будто покалывало, словно нервные окончания протянулись до киля, и я чувствовал вкрадчивую возню того, что спешило к нам из глубины.

– Глядите! – закричала мисс Хармс. – Скорее, возьмемся за руки!

Недалеко от пирса, ярдах в двадцати от нас, вода приобрела тлеющий оттенок. Он непрерывно разгорался, и мы осознали, что подводное свечение медленно приближается как к поверхности, так и к яхте. Цвет у него был тот же, что у нездорового сияния, с которого началась безумная сумятица последних дней. А форма? Формой оно походило на спутанный моток кабелей – хаотичная сеть, сотканная из вязкой, студенистой материи, пронизанной адским цветом и в то же время полупрозрачной. Я понял, что схватился за руку мисс Хармс, в тот момент, когда заставил себя нырнуть в кабину за «энфилдом». Она не сжала мою ладонь – но вложила в нее один из «знаков старцев»; Эрнст тоже получил свой. Третий она подвесила на кожаный ремешок и застегнула тот на шее, но я не знал, что наши у нее были при себе. Вцепившись в камень, я замер в разящем страхе – столь же восторженно, как и дикое животное, парализованное фарами автомобиля.

Я изумленно наблюдал за мисс Хармс: в ее движениях проскальзывала какая-то странная неизбежность – как будто судьба моя всецело зависела от нее, а не от собственных усилий.

Она прижала обе руки к талисману на шее и резко, удивительно мощно выкрикнула несколько фраз на совершенно незнакомом нам языке. Рычащая, гулкая речь, казалось, вот-вот разорвет ей горло. И как только она заговорила, на меня накатил серебристый поток силы – он вошел в правую, свободную от камня руку.

Всплывающая паутина замерла. И будто бы вяло отпрянула, вздрогнув всей массой. Эта отзывчивость пугала не меньше вида существа. Видеть, как одни лишь слова приводят его в движение, – значило с ужасом понять, что между нами перекинут мост разумной мысли, связывает его с нами – или с тем, что таится ниже, если вдруг в основе его лежало некое устройство, а не живое создание. Я притих, и жидкий ком колыхнулся. Никогда еще я так остро не ощущал чужого взгляда – меня внимательно изучали, но я не имел ни малейшего представления, что было его источником.

А затем светящееся сплетение продолжило подъем, но уже не к нашей яхте. Как только сверкающие петли вырвались на поверхность, все существо скорчилось в сложной конвульсии, вывернулось, и нити, запрятанные глубоко внутри, всплыли над гладью. Во вздымающейся, запутанной западне распростерся обнаженный мужчина.

Ночные кошмары редко повторяют страхи реальности, но увиденное тем днем сотни раз вспенивалось в моем сознании в мельчайших деталях, разрывая душу. Не должен свет солнца озарять таких ужасов! И все же озарил – золотым, щемящим сердце изобилием! Дотянулся ли до восковых, свернувшихся глаз хоть один лучик этого сладкого света? Ибо лицо, казалось, морщилось, будто мужчина окидывал взглядом небо. Может, он жаждал воззвать к великолепному светилу, столь же – но по-своему – безжалостному, сколь его мучитель?

Ибо челюсть, с которой стекала озерная вода, двигалась, будто мужчина кричал или говорил. Осознавал ли мозг под изувеченным черепом (который теперь представлял творожистый дерн с широкими проплешинами) – сознавал ли мозг повреждения тела, ощущал ли переломанные, усохшие конечности, гангренозные и рассеченные чресла, мутные, размокшие легкие? Ибо все тело сопротивлялось и скручивалось в слабом отчаянии.

Но потом мы заметили кое-что похуже. Мы увидели, как сплетение сменило хватку – нити светящейся слизи потянули тело в одну, другую сторону, едино, как марионетку, пока, спустя мгновение, этот немыслимый остаток человеческого не зашелся в беспомощной, комичной джиге, не затанцевал в капкане внеземной агонии!

Ярость, превосходящая любое ранее испытанное чувство, освободила меня от оков страха.