Совиное гнездо - Камилла Лысенко

– Нет, нет. Это никак не противоречит законам. Более того, это совершенно естественно и заложено в нашу природу. Просто по ряду причин это считается… нежелательным. Что-то вроде табу. По крайней мере, в нашей стране. Вы скоро поймете, что о многих вещах в альтернативном обществе не говорят. О Возможностях, о плате… Регистратура не то чтобы запрещает… Но не приветствует. Это позволяет контролировать альтернативных людей. То, о чем я расскажу, не присутствует в официальных инструкциях. Общество стараются не просвещать на эту тему. Поэтому я должна попросить: если вы не уверены, что хотите владеть подобной информацией, лучше покиньте зал и подождите нас в баре.

– Или что? – никак не унимался интеллигент. – Вы как-то заставите нас не говорить?

– Нет, – подала голос Кара, обводя взглядом притихший зал. – Вы просто никому не скажете о том, что сейчас услышите от Анны.

Это прозвучало неожиданно жестко. Настолько жестко, что никто больше не задавал вопросов. В новом мире, который открылся этим людям всего несколько часов назад, могли твориться странные, необъяснимые и непредсказуемые вещи. И одна из них произошла прямо сейчас – все на мгновение перестали дышать. Саша, сидевшая у самого входа, поежилась, словно ее мгновенно продул ветер; рука Насти, находящейся в другом конце зала, почему-то метнулась к горлу, но быстро опустилась обратно на колено.

Впрочем, этого никто не заметил – каждый был занят собой. Через несколько секунд четверо людей, оглянувшись по сторонам, встали и виновато направились к выходу.

Когда их шаги затихли наверху, Анна вздохнула, бросила на Кару нечитаемый взгляд и продолжила:

– Итак. Спасибо за доверие. То, о чем я собираюсь рассказать вам, называется Истинным партнерством.

* * *

Он ненавидел это – говорить с людьми, терпеть их крики, истерики и возражения, раз за разом доказывать им очевидное, взамен получая отторжение и непонимание. В конце концов, это не было его необходимостью – объяснять новеньким, по каким законам на самом деле функционирует мир. Он не был создан для этого; он не Учитель. Его роль была совершенно иной. Конечно же, он справлялся с этой навязанной обязанностью идеально, как и с любой другой задачей; тем более выбора ему не предоставили. За ошибки молодости платишь дорого. Но каждый раз, когда приходилось использовать свою редчайшую Возможность для того, чтобы расставить по полочкам бардак в голове у очередного идиота, он испытывал чистое бешенство, густое, как сливки. Скрывать его стало необходимой привычкой.

В такие моменты он – человек невероятного ума, обладающий к тому же теми знаниями, которые не снились и некоторым министрам, – чувствовал себя посредственным работником социальной помощи или – хуже того! – психиатром, вынужденным разбираться с чужими проблемами. Он улыбался и успокаивал, он уговаривал и убеждал, он даже вытирал слезы всем этим скучным людям, не способным понять, как же на самом деле им повезло. Он говорил им, что понимает их страх, но на самом деле каждый раз поражался: как можно настолько бояться собственной природы? Как можно хотеть бытьобычным?

У него самого осознание прошло довольно просто и без посторонней помощи: он с детства знал, что отличается от других, и рано проснувшаяся Возможность стала желанным подтверждением его уникальности. Он помнил, когда впервые осознал свою силу: в тринадцать лет он убедил родителей в том, что ему стоит жить одному. Тогда начиналось сладкое время первых компаний и веселых школьных вечеринок, на которых он, со своей внешностью и умением очаровывать, быстро стал королем. Но любому королю требуется дворец; проще говоря, собираться компании оказалось негде. Шататься по подъездам было унизительно. Тогда, возвращаясь с очередной «встречи друзей», он часами лежал без сна в своей постели, мечтая о том, как было бы здорово, если бы его скучные родители переехали куда-нибудь… в Ирландию, например, а его бы оставили тут, предоставив квартиру в полное его распоряжение.

И как-то очередной ночью он вдруг испытал невообразимое желание подняться и подойти к зеркалу. Без какого-либо повода; просто посмотреть – так ли хорошо оттеняет его светлую кожу дорогая изумрудная пижама, и не пора ли уже начать бриться, и как он выглядит в полутьме…

Тогда все и произошло. Он едва успел взглянуть на себя в зеркало, как вдруг тело скрутила резкая боль; в голове будто взорвалась граната. Короткий обморок, заново запустившийся мозг – и вот он приходит в себя с ощущением огромного секрета.

Это была осязаемая уверенность практически на клеточном уровне: он, Амадео, действительно уникален.

Не до конца отдавая себе отчет в собственных действиях, он направился в комнату родителей. Они спали – так скучно и предсказуемо. Он немного постоял над ними, а потом потряс мать за плечо.

– Qu’est-ce?[2] – непонимающе пробормотала она, просыпаясь.

– Je ne peux pas dormir. Puis-je avoir votre lavande?[3] – сказал он, не отпуская ее плеча.

– Faites ce que vous voulez[4], – пробормотала мать, снова проваливаясь в сон.

Отец, проснувшийся было от тихой беседы, тоже согласно промычал что-то в подушку.

Простой разговор, обманом полученное согласие, чужое доверие – только спустя годы Амадео узнал, что это и есть его Стартер, – как будто разлилось по венам огнем. Он закрыл глаза и еще раз в красках представил себе, как родители переезжают в Дублин, уверенные, что оставляют его под присмотром бабушки с дедом. Вся операция заняла не больше нескольких секунд; он как будто бы всегда знал, что нужно делать.

Захватив с собой для проформы пузырек с лавандовой мазью, он вышел из спальни родителей.

Когда следующим утром Амадео вышел к завтраку, мать собирала вещи, а отец – документы на визу.

Он никогда по ним не скучал. В конце концов, они были всего лишь обычными людьми.

А людей он не любил. Именно поэтому такой пыткой были его новые обязанности.

Впрочем, он всегда умел замечать чужой потенциал, чаще всего относясь к нему ревностно, а иногда и с завистью. Но время и должность научили рассматривать чужие Возможности в перспективе и извлекать из них пользу. В сегодняшней посетительнице – Александре – он увидел многое. Пожалуй, за ее редкую и могущественную Возможность Удовлетворения можно было простить ей некоторую эмоциональность. Но все равно, объяснительные беседы выматывали его до ужаса, сменяя бешенство на пустоту.

От этой пустоты он знал одно-единственное средство. Запирая за собой дверь офиса, он прощался с секретаршей (она в нем души не чаяла, а он