Совиное гнездо - Камилла Лысенко

видел в ней свою старую учительницу истории, которая выпила немало крови; о, каким наслаждением теперь было осознавать, что кто-то, подобный ей, полностью зависит от него!) и направлялся в небольшую квартирку на Парке Культуры, где жила Марта.

Он отпирал дверь своим ключом и, не разуваясь, проходил в одну из двух имеющихся здесь комнат – ту, которую другой человек использовал бы под гостиную. У Марты здесь была студия. Стены навсегда впитали в себя запах масляной краски и растворителя; у одной из них стояла стойка с фонами для фотографий и антикварное кресло, особенно любимое Амадео. Поверх него была наброшена бордовая бархатная ткань, в которую он нередко заворачивался, пуская ее красивыми складками по полу. У другой стены были свалены мольберты и холсты; на подоконнике поселились уже готовые работы. Со всех полотен и фотокарточек на мир смотрело точеное лицо Амадео – задумчивое, гордое, с заманчивой полуулыбкой, откровенно насмехающееся или возбужденное.

Марта видела его разным, и ее художественный дар, пусть и не имеющий никакого отношения к Возможностям, был превосходен. Впрочем, талант нередко напрямую зависит от сердца: одержимость Марты фигурой Амадео не была исключительно платонической. И это было отдельным удовольствием для мужчины: осознавать, что каждый ее штрих, каждый щелчок ее камеры, каждый мазок кисти – это невысказанное желание принадлежать ему полностью, душой и телом. Он физически ощущал ее вожделение, и иногда, когда Амадео был в особенно благодушном настроении, он лениво вставал из кресла, подходил к портретистке, заставляя ее выронить карандаш или отложить фотоаппарат, и позволял ей на целую ночь поверить в то, что ее желание исполнилось.

Впрочем, это случалось нечасто: глухонемая любовница – весьма специфическое удовольствие. И он неизменно уходил под утро, зная, что она не спит и будет ждать его, пока он снова не захочет появиться.

Сегодня, увы, Марта его не дождется. Как бы ни хотелось Амадео отрешиться от реальности, множа свой образ на ее картинах, он еще не закончил дела. Его ждет Канцлер.

Вечерняя Москва мелькала в окнах серебристого «лексуса», как ускоренное кино. Машина двигалась быстро и плавно, будто летела, не касаясь шинами дороги. Большинство пробок уже рассосалось, и Амадео добрался до масштабно-фантастического оазиса Москвы-Сити всего за полчаса. Въезжая на подземную парковку под уважительное приветствие охранника, молодой человек поморщился. Весь этот бетон и стекло – как можно выбрать себе домом такое уродство? Сам Амадео был сторонником зданий с историей; однако господин Канцлер, с историей знакомый даже слишком близко, предпочитал места, не запачканные чужим характером.

От путешествия в ультрасовременном скоростном лифте привычно заложило уши. Шестьдесят этажей промелькнули за минуту – Амадео как раз хватило этого времени, чтобы привычно подумать о дурновкусии тех, кто придумал оббить лифт бархатом изнутри. Под мелодичный звон двери разъехались, выпуская мужчину туда, где не был даже премьер-министр: в дом Канцлера альтернативной Москвы (читай – России) Вальтера Александровича Колчака.

Привычно передав смартфон и верхнюю одежду дежурившему у входа амбалу вида «шкаф обыкновенный, вооруженный», Амадео разулся – Канцлер не выносил людей, проходящих в дом в обуви – и направился вглубь апартаментов, в столовую. Роскошный ковер напоминал зыбучие пески и по цвету, и по мягкости – молодой мужчина будто шел по облаку, совершенно беззвучно. Его не провожали: редкая привилегия, дарованная избранным гостям Колчака.

– Вы просите о невозможном, господин Канцлер, – различил Амадео, подходя к раздвижным дверям столовой.

– Невозможного нет, госпожа Вен Сюй. Вам это должно быть известно. Есть только обстоятельства – пассивные и активные. И решения, ведущие к преодолению этих обстоятельств или к слому субъекта под их давлением, – монотонный голос хозяина дома не выражал никаких эмоций.

– При всем уважении… Вы просите от меня именно невозможного. Я не обладаю способностью воскрешать мертвых! – первый голос перешел в нервно дребезжащее стекло.

– Я от Вас этого и не требую. Мне хватит того, чем Вы одарены сполна.

Амадео не стал ждать под дверью, хотя послушать беседу было бы интересно. Но есть люди, о которых не стоит узнавать слишком много без их на то разрешения. Самая ценная и компрометирующая информация в мире проигрывает перед банальным пистолетом.

Он постучал – и практически сразу же вошел.

Вальтер Александрович ужинал, в одиночку сидя перед длинным столом из темного дерева, наполовину уставленным блюдами. На фоне сдержанного интерьера комнаты его разноцветный турецкий халат выглядел как новогодняя игрушка на пустой елке. Из-под него выглядывали снежные рукава рубашки, добавляя наряду долю абсурда. Еще неуместнее казался этот халат в сочетании с острыми чертами лица, узкими скулами и тонкими губами мужчины. Пожалуй, только прямой широкий нос да узкая бородка были тут достойным аксессуаром. Можно бы еще упомянуть шоколадные глаза, если бы не холодное, равнодушное их выражение, словно у хозяина их в душе была марсианская пустыня.

Впрочем, хотелось бы Амадео посмотреть на того смельчака, который бы рискнул заметить что-то о неуместности пестрого халата. Не так… Хотелось бы ему посмотреть на того, кто рискнул бы заметить Канцлеру о неуместности чего-либо, а пестрого халата в частности: Вальтер Александрович не любил создавать артефакты, но эта вещь, несомненно, была чуть ли не единственным исключением. Память о жизни, которую он никогда не вел; память о далеких предках, которые были ему ближе отца и матери.

– Как всегда вовремя, – констатировал Канцлер, даже не поворачивая головы к вошедшему мужчине и не прерывая трапезы. – Сядь пока, погрейся.

Это значило: займи место у камина и сиди тихо. Опускаясь в скрипящее кожаное кресло, Амадео заметил, что своей собеседнице Канцлер сесть не предложил. Гостью он знал: кто же не знает госпожу Вен Сюй и ее кукольную мастерскую в Камергерском? Не то чтобы Амадео когда-то приходил туда с заказом, но с «китайскими изделиями» ему встречаться доводилось.

Знаменитая хозяйка «мастерской» сейчас на саму себя походила мало. Ни лоска, ни косметики: видимо, ее взяли прямо в момент работы, во время которой ей приходилось ограничиваться удобным черным платьем и полным отсутствием любого рода химии и украшений. Сейчас был очевиден ее возраст, не спрятанный за кремами и пудрами, а также множество бессонных ночей и нервов, отпечатавшихся под глазами. Она стояла перед столом Канцлера на почтительном расстоянии, чтобы не вмешиваться в его личное пространство и – упаси боги! – не нарушать его традиционную трапезу. Колчак был большим гурманом, и об этом было известно каждому, кто имел с ним хоть короткое знакомство.

Канцлер молча и аккуратно подцепил кусочек мяса, обернул его