Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

но всё-таки сел на край стула. Губа после драки уже подсыхала, но выглядела паршиво. Да и сам Добрыня был весь помятый, как будто его разок пропустили через галтовочный барабан.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на него внимательно.

— Сначала сделай глубокий вдох, расслабься… вот так.

Пацан сделал ровно то, как я сказал.

— Ну а теперь ври, если очень хочется, — я расплылся в улыбке. — Но лучше сразу говори правду.

— Я не хотел, — подавленно выдохнул он.

— Плохо начал.

— Правда, я…

— Ещё хуже. Добрыня, — я сложил руки на столешнице. — Давай договоримся — мне сейчас исповедь не нужна.

Пацан замолчал, только глаза забегали по кабинету. Нервничал жутко, но в данной ситуации это было нормально.

— Меня заставили, — признался он наконец.

— Уже ближе. Кто?

Добрыня заёрзал на сидушке, вдохнул, но слова не шли. Я взял стакан, плеснул воды и подвинул к пацану.

— Имена называй — по одному, пока без разъяснений, — посоветовал я.

— Матвей… Савва. Третий… Артур.

Я кивнул, взял лист из стопки для отчётов и ручку.

— Матвей, Савва, Артур, — повторил я и записал. — Из синих?

— Да.

Руки у Добрыни заметно дрожали, и, чтобы хоть как-то унять дрожь, пацан вцепился в стакан.

— Они давно… Ну, не постоянно. Просто… если надо.

На лице у пацана проступило то самое выражение, которое я уже видел утром: стыд, злость и страх, перемешанные в один коктейль.

— Они шантажировали меня видео, Роман Михайлович.

— Где оно?

— У Матвея. Может, у Саввы тоже. Они пересылали, я видел.

— Что на видео?

Добрыня шумно втянул воздух. Губы дрогнули, и речь у пацана опять начала спотыкаться, качаясь, как моряк на палубе корабля.

— Я… там… я упражнение делал, — признался он. — Скороговорку. Это давно было, ещё в начале заезда. Таня… Татьяна Сергеевна тогда дала такое задание. Я сначала нормально говорил, потом они начали сзади… ну… повторять за мной.

— Передразнивать? — уточнил я.

Он отрывисто кивнул, подтверждая.

— Я сбился. Потом снова попробовал, но сбился опять. Они сказали, что я… что я как старый мопед. Завожусь, кашляю и не еду. Все ржали. Я сказал, чтобы перестали. А голос… он просто… пропал, Роман Михалыч. Я начал злиться, потом…

Добрыня набрал полную грудь воздуха, решаясь признаться, и гулко выдохнул:

— Я заплакал, а Артур всё снимал.

Я молча смотрел на лист, на котором были записаны фамилии синих. Перед глазами очень быстро сложилась картинка: кружок, занятие, мальчишка с речевым зажимом, а вокруг скучающие богатые детки с камерами. Двадцать первый век подарил подросткам чудесную игрушку: раньше, чтобы быть мерзавцем, требовалась память. Теперь хватало одной свободной памяти в телефоне.

— Кто был рядом из взрослых? — спросил я.

— Никого. Это после занятия было. Таня уже ушла за распечатками, кажется.

— Видео они тебе сразу показали?

— Нет. Сначала просто ржали. Потом Матвей написал, что у него есть видос… Он сказал, что если я буду возникать, он покажет маме настоящую динамику. Типа ей полезно знать, как я тут на самом деле говорю.

— Динамика? — я вскинул бровь. — Так и сказал?

— Ну да.

Я слегка улыбнулся, задумался. Честно говоря, слова про динамику и маму от хулиганов звучали странно. Странно даже для двадцать первого века. Хулиган он ведь как — пацанам будет видео показывать, ещё что-нибудь в таком духе. Но родителей приплетать?

Добрыня продолжил:

— Они написали, что если не скину скрин из чата, то видео уйдёт маме.

Имя матери прозвучало как удар линейкой по столу. Для Добрыни оценка матери была страшнее любого общего чата, это я понял.

— Когда они потребовали скрин? — спросил я.

— Вчера вечером. Сразу как мы и создали чат. Я сначала отказался. Тогда Матвей кинул мне кусок видео. Там я… — он запнулся и сжал зубы. — Там я реву. А они, блин… группу, короче, создали в мессенджере и начали туда нарезки кидать. Типа сказали, что всё опубликуют и пацанов и девчонок в группу пригласят…

— Покажи, — попросил я.

Добрыня достал телефон. Руки у него всё так же тряслись, экран пару раз «не признал» палец. Он выругался шёпотом, потом быстро посмотрел на меня, будто ждал выговора. Я лишь подмигнул ему в ответ, не торопя.

Он открыл мессенджер, пролистал список чатов и ткнул в нужный. Там действительно были выложены нарезки видео. И да, Добрыня там был представлен в ненадлежащем виде. Понятно, почему он не хотел, чтобы видео попало в общий доступ. А эти козлы знали, как манипулировать пацаном, тиражируя его слабость.

Чат и тот назывался с издёвкой «До-до-Добрыня».

Матвей под каждым видео там писал коротко, уверенно и мерзко.

«Скинешь из вашего чата, что там про страхи. Иначе матушка увидит, как у тебя динамика идёт».

Ниже — превью видео. Добрыня на стоп-кадре сидел на стуле, красный, злой, мокрый от слёз, с перекошенным ртом.

— Сохрани видео отдельно и снимок экрана сделай, — попросил я.

— Зачем?

— Пусть будет.

Пацан слабо кивнул и сделал то, что я сказал.

— Кто ещё видел видео? — уточнил я.

— Не знаю. Матвей говорил, что только свои. Но у него «свои» — это полкорпуса, когда ему выгодно.

— Леон видел?

— Думаю, нет. Он бы уже обязательно подколол.

— Глеб?

Добрыня задумался.

— Не знаю. Глеб… он такие вещи не любит светить зря. Если бы видел, то, скорее всего, молчал бы.

Пацан начал думать. Страх ещё сидел у него внутри, но мозги уже начали шевелиться — анализировал он неплохо, надо отдать Добрыне должное.

Я снова задумался, а чтобы лучше думалось, поводил ручкой по листу бумаги, где были выписаны имена синих. Чем-то мне этот расклад не нравился, но чем именно, я ещё не понимал.

— Почему ты слил именно этот скрин из нашего чата? — спросил я. — Почему именно этот кусок?

— Так мне Матвей сказал, какой и про кого.

Вот теперь стало совсем интересно. Я положил ручку, отодвинул лист и, сцепив пальцы, посмотрел на Добрыню так, что он сразу вжал голову в плечи.

— И ты переслал, что он сказал?

Я думал, что дальше Добрыня расскажет, что переслал скрин хулиганам, потому что не хотел, чтобы видео с его слезами пошло дальше.