Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

— Нет, Роман Михайлович, я сегодня не присылал, они просто у меня телефон забрали и сами…

Последние слова пацан уже процедил сквозь стиснутые зубы. Стиснул кулаки.

Если всё было действительно так, как он говорил, — честь и хвала.

— Вы меня сдадите? — прошептал пацан.

— Кому?

— Красным. Леону. Глебу. Всем.

— Ты сам хочешь, чтобы тебя сдали?

— Нет.

— Тогда странный вопрос.

— Но я же… — он запнулся. — крыса.

— Нет, Добрыня, ты не крыса. Крыса сливает специально, а ты пытался всё это предотвратить до последнего. И очень правильно сделал, что пришёл мне и всё рассказал.

Пацан выдохнул, плечи чуть опустились, а спина ссутулилась.

— Я всё равно предал, Роман Михалыч…

— Да. Скрин ты слил — это факт. Его мы не красим розовой гуашью, верно? Но предатель работает на врага за удовольствие, выгоду или статус. Тебя же держали на поводке против твоей же воли. Это уже совсем другой расклад.

— И что теперь?

— Теперь мы тебя с поводка снимем.

— Они выложат видео, — Добрыня побледнел. — Роман Михайлович…

— Слушай внимательно, — перебил я. — Самый страшный компромат тот, который прячут как гранату в кармане. Пока ты его боишься, они короли. Как только мы сами решим, где, кому и как это вскрывать, у них в руках останется мокрая хлопушка.

Добрыня нахмурил брови, переваривая мои слова.

— Но мама…

— С матерью отдельный разговор. Сегодня она уже видела, что ты говоришь без запинки. Это важнее старого ролика, — пояснил я.

Добрыня улыбнулся уголками губ, но тревога быстро вернулась.

— Когда Матвей ждёт следующего слива? — спросил я, повернувшись.

— Сегодня вечером. Он сказал, чтобы я держал ухо востро. Если у красных будет разбор после того скрина, я должен написать.

— Отлично.

— Отлично? — Добрыня уставился на меня как на больного.

На растерзание Матвею, Савве и Артуру я отдавать Добрыню не собирался. Они слишком удобно устроились. Такой цирк надо закрывать. «Санэпидемстанция по моральным паразитам» приехала.

Пацаны были настолько уверены в себе, что даже не удаляли свои угрозы из чата.

— Ладно, сходи-ка ты сейчас в туалет и приведи себя в порядок, а то сидишь сопли по всей харе размазал, — сказал я. — У тебя пара минут.

— А что вы собрались делать, Роман Михайлович?

— Узнаешь первым, как раз пока будешь умываться, я придумаю.

Я дал Добрыне несколько минут умыться. Он вернулся с мокрыми висками и красными глазами. Но пригладил взъерошенные волосы и в целом взбодрился. Думать я за время его отсутствия ничего не думал, потому что уже всё для себя решил.

— Пошли, казак, — сказал я.

Добрыня застыл у двери.

— Куда пошли?

— К твоим обидчикам, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Прямо сейчас пиши этому Матвею, что хочешь с ним пообщаться с глазу на глаз, за корпусом.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему зайти в клетку к тиграм и проверить, хорошо ли они сегодня завтракали.

— Роман Михайлович, может, не сейчас?

— Пиши давай.

— А если они нас… у вас…

— А у нас в квартире газ, а у вас? — улыбнулся я.

Добрыня, конечно же, шутку не понял, так уж получилось, что она опоздала на полстолетия. Я прекрасно понял, о чём хотел сказать пацан. Троица синих вполне могла попытаться послать нас на хутор бабочек ловить. Уважение — это такая штука, которая очень долго завоёвывается и очень быстро теряется. После тех дел, что уже наворотил мой предшественник, мне предстоял ещё долгий путь, чтобы заново этого уважения добиться.

Добрыня всё-таки достал телефон и написал то, что я просил, Матвею. Сообщение пришло сразу же — короткое, но такое многофункциональное «ок».

Паршивец был настолько уверен в своей безнаказанности и вседозволенности, что даже не стал ничего уточнять.

— Пойдём, — я двинулся к выходу.

Добрыня пошёл рядом, но держался на полшага сзади. Я не стал его подгонять. Сейчас важнее было, чтобы он вообще шёл, а не стоял в кабинете и растворялся в собственном стыде.

Внутренне пацану было тяжело, я это видел.

У лестницы Добрыня даже сбился с шага.

— Они будут всё отрицать, Роман Михалыч…

— Конечно будут, — согласился я.

— Тогда зачем идти?

— Потому что сначала людям надо дать шанс разгрести всю ту грязь, что они навели. И адекватные люди этим шансом обязательно пользуются. Так что хочу посмотреть, насколько эти хулиганы адекватные. Мало ли?

Добрыня ничего не ответил. Стиснул зубы до скрипа эмали и пошёл дальше, понимая, что назад дороги нет.

У меня, конечно, были определённые надежды на то, что Матвей придёт один. Но такие, как он, ходят только стаями. Синие сидели сзади корпуса, на ступеньках крыльца запасного выхода.

Матвей, которого я сразу узнал по фотке в мессенджере, устроился посередине лестницы, вытянув ноги. Савва стоял рядом и бросал мелкие камешки в урну. Попадал редко, злился каждый раз, но делал вид, что так и задумано. Артур держал телефон вертикально и снимал, как Савва промахивается.

Когда они нас заметили, первым в лице изменился Артур. Телефон у него опустился на пару сантиметров. Савва перестал кидать камешек и зажал его в кулаке. Матвей поднял глаза последним.

Я остановился в двух шагах от крыльца. Добрыня встал рядом. Я краем глаза видел, как у него напряглась челюсть.

— Чё, Михалычу решил пожаловаться? — хмыкнул Матвей.

Добрыня уже открыл рот, чтобы начать оправдываться. Но я его опередил — подался вперёд и поставил свою туфлю ровно между его ног. Матвей поднял на меня хмурый взгляд.

— Разговор короткий, — сказал я. — У вас сейчас редкая акция. Удаляете видео, извиняетесь перед Добрыней, и вопрос закрыт.

Савва фыркнул и бросил камешек в урну. Камешек ударился о край и отлетел в траву.

— Какое видео?

— То самое, где Добрыню заставили читать скороговорку, а потом передразнивали, пока его не сорвало, — сказал я.

Добрыня рядом шумно вдохнул. Я чуть повернул кисть, показывая ему: молчать.

Матвей наконец поднялся. Медленно, лениво, поправив рукав толстовки.

— Роман Михайлович, вы сейчас серьёзно?

— Очень.

— Тогда докажите.

Савва и Артур сразу ухмыльнулись.

Я посмотрел на Добрыню. Он держался, но лицо у него стало белым, и это который раз за последние часы? Пацан