Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

Сегодня утром я заехал к нему в трактир. Поговорили, он меня накормил своей лепёшкой, Аня, не чем-то особенным. И я тебе скажу честно — это было одно из лучших блюд, которые я ел в жизни. А я, как ты знаешь, ел много.

Анна побледнела.

— Но дело даже не в еде, — продолжил он. — Еда — это инструмент, и ты это знаешь лучше меня. Дело в том, что стоит за этой едой. Я видел его людей, Аня. Детей, которых он поднял с улицы, одел, накормил и превратил в команду. Девчонку, которая управляет его трактиром с такой выправкой, будто её при дворе растили. Стройку, которая превратит Слободку в центр Севера. Этот парень не просто хорошо готовит. Он строит мир, Аня.

Он допил и поставил пустой кубок на стол.

— И ты собираешься выйти против этого человека на арену.

— Выйду, — сказала Анна сквозь стиснутые зубы. — И уничтожу.

Мстислав смотрел на неё и внутри него боролись два чувства. Гордость — потому что дочь не сломалась и не отступила. И тревога — потому что он видел Веверина и понимал то, чего Анна ещё не понимала.

Он мог бы промолчать, утешить, сказать «ты справишься, дочка, я в тебя верю». Мог бы соврать.

Но Мстислав Данилович Долгоруков не врал своим детям. Никогда. Даже когда правда была острой, как нож.

Он откинулся в кресле и вдруг добродушно рассмеялся тем самым смехом, от которого Анна с детства приходила в бешенство, потому что он означал, что отец знает что-то, чего она не знает, и находит это забавным.

— Папа! — она вскочила. — Что тут смешного⁈

— Всё, Аня, — Мстислав вытер глаза. — Всё смешно. Ты сидишь тут, кипишь от злости, строишь планы мести, — и всё это из-за парня, который тебе один раз нагрубил в крепости Святозара.

— Он не нагрубил! Он меня унизил!

— Он тебе правду сказал, дочка. Да грубо и безжалостно — но правду. И ты за такое время не смогла эту правду проглотить, потому что проглотить правду — самое трудное, что есть на свете.

Анна стояла перед ним, побелевшая, с горящими глазами, Мстислав видел, как в ней бушует буря. Злость на него, на Веверина, на весь мир, а глубоко под злостью был страх, что отец прав и она действительно недооценивает противника.

— Я тебе вот что скажу, Аня, — Мстислав поднялся из кресла и подошёл к ней. Положил тяжёлую ладонь на плечо дочери. — Я старый человек и всегда болею за победителя. Я сегодня попробовал его еду и пообщался с ним за одним столом. И теперь я скажу тебе то, что хороший отец обязан сказать.

Он чуть сжал её плечо.

— Тренируйся усерднее, дочка. Удача тебе понадобится как никогда в жизни. Ты даже не представляешь, с кем ты собралась воевать.

Анна стояла неподвижно. Лицо — белое, как мел. Глаза — два тёмных ледяных озера, в которых бушевала такая буря, что Мстислав на секунду пожалел о сказанном. Но только на секунду.

Правда — это лекарство, а лекарство должно быть горьким.

— Иди, — сказал он мягко, убирая руку. — Тебе нужно готовиться.

Анна стояла и молчала. Тишина в комнате звенела, как натянутая струна перед тем, как лопнуть.

Потом она развернулась и вышла, но дверью не хлопнула. Закрыла её тихо, аккуратно, и от этой тихости Мстиславу стало не по себе больше, чем от любого грохота. Когда Анна кричала и швыряла вещи — это была обычная злость, которая выгорит за час. А когда она замолкала и становилась тихой — это означало, что внутри неё включился тот самый инстинкт, который делал её по-настоящему опасной.

Мстислав подошёл к окну и посмотрел во двор постоялого дома. Через минуту из дверей вышла Анна. Мстислав знал, куда она едет — обратно в княжескую резиденцию, на кухню, к своей команде тренироваться. До ночи, изнеможения, и кровавых мозолей на ладонях.

Хорошо.

— Прости, дочка, — сказал он тихо, глядя ей вслед. — Но лучше я скажу тебе правду сейчас, чем ты узнаешь её на арене.

Он отвернулся от окна и налил себе ещё. Скоро — закрытый ужин у Веверина. По словам рыжего дракона, он заставит хамон и пиццу казаться лёгкой разминкой.

Мстислав отпил и улыбнулся.

Какой всё-таки удивительный город и удивительные люди. Какой удивительный турнир предстоит.

А посередине всего этого — его дочь с жаждой мести, против рыжего парня с тихим голосом и армией из уличных детей.

Мстислав допил кубок и пошёл отдыхать.

Глава 7

До ужина оставалось двенадцать часов, и Варя превращала зал в нечто такое, от чего мои пацаны останавливались в дверях и забывали, куда шли.

Я стоял у стойки и наблюдал, как она спокойно и негромко командует, одними кивками и жестами, ни разу не повысив голос. Удивительно. Ещё недавно Варя орала бы на весь трактир, сама таскала бы скатерти и гоняла официантов и рабочих. А сейчас стояла посреди зала с прямой спиной и спокойным взглядом, и официанты с половыми крутились вокруг неё, как планеты вокруг солнца.

Со столов исчезли привычные скатерти. Вместо них Варя расстелила тонкие льняные полотна, с едва заметным кремовым оттенком. На каждый стол поставила деревянные подставки из темного дерева, которые Лука вырезал по моим чертежам на прошлой неделе. Вдоль стен развесила бумажные фонарики, которые мы с детьми клеили три вечера подряд. Когда стемнеет и мы их зажжём, зал наполнится мягким рассеянным светом, как будто в комнате развели сотню крохотных костров.

Сегодня у нас восточный минимализм — когда убираешь всё лишнее и оставляешь только суть. Это простота, за которой стоит осознанный выбор. Мы могли бы завалить столы серебром и парчой, деньги есть. Но не стали. Потому что сегодня говорить будет еда, а не декор.

Варя поймала мой взгляд через зал, чуть приподняла бровь — ну как? Я кивнул. Она позволила себе тень улыбки и вернулась к работе.

— Красиво делает, — раздался за спиной знакомый голос.

Я обернулся. Святозар Соколов сидел за угловым столом, который Варя ещё не успела подготовить, и пил сбитень из глиняной кружки. Каждое утро он заходил в «Веверин» позавтракать, садился в свой угол и наблюдал за трактирной жизнью с тем ленивым удовольствием, с каким старый кот следит за мышиной вознёй.

— Это ты про Варю или про зал? — спросил я, подсаживаясь к нему.

— И про то, и про другое, — Святозар усмехнулся в усы. — Но я, Сашка, вообще-то не об этом думаю. Я думаю