Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— Лицом ты юн, Андрей, — тихо произнес он, — а глаза уже не юнца. Многое, похоже, пережить тебе довелось. Давно ли исповедовался, сын мой?

— Давно, батюшка, — тихо ответил я.

Отец Филарет кивнул и посмотрел на крестного.

— Оставь нас, Степан. Пойди помолись покамест.

Степан Анисимович поклонился, отошел к иконе Николая Чудотворца и замер спиной к нам. Я опустился на колени у аналоя. Батюшка набросил мне на голову ленту епитрахили.

От него я почти ничего не скрывал. Рассказал, как за несколько месяцев в боях пришлось много врагов побить. Про память Добрецова, что появилась в Сагалло, говорить, конечно, не стал. Пока не стал. Отец Филарет слушал, не перебивая.

— Гнев праведный от ярости слепой отличить трудно, — тихо произнес он. — Оружие дано воину, чтобы слабых защищать, а не душу свою калечить гордыней да жестокостью. Сердце свое слушай, Андрей. Человека убить недолго, в бою такое случается. Главное, чтобы сердце твое не черствело и человечность в душе оставалась.

Батюшка замолчал, положил руку мне на затылок поверх епитрахили и прочитал разрешительную молитву, отпуская грехи. Напоследок я приложился к лежащим на аналое кресту и Евангелию.

— Ступайте с Богом, — напутствовал священник подошедшего Степана Анисимовича. — Будьте здоровы, а панихиду по Марии я отслужу в срок.

После церкви мы дошли до почтово-телеграфной конторы. Крестный принимал у почтмейстера казенные пакеты и газеты на все Лончаково, а я заполнил бланк.

«В Хабаровку, до востребования, Ивану Сергеевичу Назарову. Прибыл, жив и здоров, крестного нашел».

Почтарь пересчитал слова, включая адресные, и назвал сумму.

— Двенадцать слов, шестьдесят копеек выходит.

Своих денег у меня не было. Крестный, не отрываясь от разбора писем, молча выложил серебряную полтину и гривенник. Телеграфист сгреб монеты и защелкал ключом аппарата.

Выйдя на шумную улицу Козловской, Степан Анисимович хлопнул меня по плечу.

— Идем на базар заглянем. Негоже в гости с пустыми руками возвращаться.

Я нащупал в кармане бешмета сверток, перевязанный ниткой.

— Степан Анисимович, дозвольте спросить. Где тут двор Агафонова? Он вроде как урядником служит.

Крестный удивленно поднял брови.

— Агафоновых? Знаю, отчего не знать. А тебе-то Игнат Агафонов на кой ляд сдался?

— Да вот просили кой-чего передать... Дочке его, Любови Игнатьевне.

Крестный остановился посреди улицы, сдвинул фуражку на затылок и расхохотался.

— Ох, Андрюха, едва приехал, а уже к дочке урядника дорожку торить начинаешь? Ну пойдем, покажу тот двор. Только смотри, как бы Игнат тебе за твои посылочки нагайкой по спине не перетянул.

Он указал вдоль улицы.

— Мне еще на базар надо, кой-какой струмент прикупить. А двор Игната вон там, в конце, с резными воротами. Иди, передавай гостинцы, а потом встречаемся у правления, у коновязи.

Двор Агафоновых был добротным: высокий забор, большой пятистенок под тесовой крышей, амбар и конюшня в глубине. Я подошел и постучал в калитку.

Через минуту внутри лязгнул засов. Створка приоткрылась, и на меня выглянула миловидная румяная дивчина с толстой русой косой, перекинутой через плечо.

— Доброго здравия. Вам кого? — звонко спросила она.

— Доброго, красавица. Мне Любовь Игнатьевна нужна.

— Ну, я Люба, — смущенно потупилась девушка.

— Просили вам гостинец передать из Лончаково, — я достал холщовый сверток. — Сашка Меренский кланяться велел. Сказал, на Троицу в гости его ждите.

Щеки Любки вспыхнули. Она робко протянула руку за свертком, но тут дверь дома с грохотом распахнулась.

На крыльцо вышел здоровенный кряжистый казак в расстегнутом чекмене. Усы врозь, фуражка набекрень. Урядник Игнат Агафонов, похоже, собственной персоной.

— Это что тут за хороводы?! — рявкнул он. — А ну марш в дом! А ты кто таков будешь? В обход меня к Любке клинья подбиваешь?!

Люба исчезла в доме. Урядник быстро спустился с крыльца, на ходу снимая с пояса нагайку.

— Ну-ка сюда иди, женишок. Много тут таких крутится!

Нагайка засвистела в воздухе. По движению руки я определил направление удара и пятиться не стал. Шагнул вбок и вперед, чутка разрывая дистанцию. Нагайка прошла аккурат рядом с правым ухом.

— Погодите дядька Игнат, — поднял я раскрытые ладони, — я к вашей Любе по случаю зашел, попросили меня ей гостинцы передать, так что с женихом вы поспешали.

Урядник замер и уставился на меня.

— Вон оно как... Ловкий ты, паря. Гляди, как ушел. А просильщику своему передай, чтоб сватов засылал, а не вот это все.

— Добре, передам.

— А сам-то, гляжу, не из пугливых. Чьих будешь?

— Громов Андрей, крестник Степана Анисимовича Кравцова из Лончаково.

— А-а.… — урядник убрал нагайку за голенище. — Ну бывай, Громов. И больше девку мне смущать не надо.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда мы тронулись в Лончаково. Ехали не спеша, обсуждая прошедший день. На полпути Макар натянул поводья.

— Тпру-у... Анисимыч, постойте тут покуда. Пойду петли утренние проверю.

— Давай, Макар, я с тобой схожу, — отозвался Степан Анисимович, спешиваясь.

— Андрей, за лошадьми пригляди. Вон к тому кедру кривому привязать можешь. Мы быстро.

Когда я привязал поводья к стволу, крестный и Макар уже скрылись в чаще. И тут моя чуйка забила тревогу. Стало слишком тихо. Только гнус монотонно зудел над ухом.

Гнедой тревожно всхрапнул. Следом запрядал ушами мышастый мерин Макара. Лошади занервничали, натянули поводья.

— Стоять, тихо-тихо, — попытался я их угомонить.

Но все три животины резко шарахнулись в сторону, кося глазами в кусты. Затрещали ветки, и из чащи, ломая кустарник, вывалились крестный с Макаром. Завьялов на ходу скинул с плеча тушку добытой в петле козы.

— Отвязывай лошадей, уходим! — крикнул крестный, сдергивая с плеча берданку.

Я кинулся к дереву, ухватился за натянутый повод. Гнедой попробовал подняться на дыбы, резко развернулся и сбил меня с ног крупом.

Поднимаясь, я уже понял причину и вытаскивал охотничий нож. Шагах в пяти, из темноты густых кустов, на меня уставились два блестящих желтых глаза.

Глава 8. Приёмыш

Сжимая нож в правой руке, я вглядывался в эти глаза и понял, что тут определенно кой чего не сходится. Они были почти прижаты к земле, а вместо грозного рыка из кустов доносилось еле слышное шипение.

Завьялов, подоспев, вскинул берданку и направил