Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— Эх, Андрей, дурья твоя башка! Неглупый вроде парень, а таких простых вещей не разумеешь. Коровье молоко ему почитай, что яд. Ему козье надо, да утиных яиц можно. Иначе к вечеру издохнет от рези в кишках и обезвоживания. Заходи, чего стоишь? Обожди меня немного.

— Роман Васильевич, — вздохнул я, — тут дело такое... Просьба никому про него не рассказывать. Я крестному пообещал. Выхожу немного, оклемается и отпущу. Не смог я его в тайге оставить помирать, но станичникам знать не стоит. Мало ли...

— Хорошо, Андрей, — быстро сказал он, уже собираясь. — Вон в углу его размести.

Мы пошли по просыпающейся станичной улице. Возле одной калитки Юдинцев остановился, откинул щеколду и вошел во двор. Нас встретила старушка в фартуке с закатанными рукавами по локоть рукавами. От нее за версту пахло парным молоком.

— Здорово ночевали, баба Серафима! — Юдинцев сунул ей в руку пару мелких монет. — Козьего молочка надобно.

Бабка обтерла руки о подол и скрылась в сенях без лишних разговоров. Вернулась быстро, неся целую крынку с утрешней дойки.

— На вот. А прошлую крынку отчего не принес, лекарь? Верни обе, не забудь, а то в следующий раз в пригоршнях молоко домой понесешь! На вот еще, сыра вчера наварила. Поснедаешь, да и хлопца этого покорми, а то тощий какой-то, — перевела она взгляд на меня.

— Верну, баба Серафима, все верну, — отмахнулся Юдинцев. — А яйца утиные есть?

— Есть, отчего не быть. Да только пошто они тебе сдались? Тебя же от них воротит, сам не раз говорил.

— Да то не мне. Просто нужны.

Старуха оживилась, приподняла бровь и опять глянула на меня:

— Ишь ты... нужны ему. Этого, что ли, кормить?

— Это Громов Андрей, крестник Степана Кравцова. После плена хунхузского восстанавливается, лечу его.

— Да, слыхала, слыхала. А может... — задумалась она, — тебя, Андрейка, с Нюркой моей свести? Она тебя мигом выходит. Вдовая уж лет пять, но баба справная, кровь с молоком. А то я все внуков не дождуся...

Юдинцев прыснул в кулак и подтолкнул меня локтем:

— Баба Серафима, дашь яичек-то утиных? А ты, Андрей, и правда подумай. Нюрка хозяйка что надо.

— Андрюша, а ну подь сюды, — попросила бабка.

— Доброго здравия, баба Серафима.

— И ты не хворай, вьюнош, — довольно прищурилась она. — Расскажи-ка, откель же ты такой тут взялся?

— Баба Серафима, — Юдинцев вмешался, — времени в обрез. Бежать нам надо. Яйца-то дашь?

Старушка махнула рукой и скоро принесла узелок и небольшую крыночку.

— На вот, Роман Васильич. И поговорить не даешь старухе, — пробрюзжала она, протягивая узелок фельдшеру. — А ты, Андрюшенька, сметанки возьми. Нюрка ее сама взбивала, а завтра поутру крынку верни. Я на выпасе со своими козочками буду, вот Нюрке и передашь, не забудешь?

— Уговор, баба Серафима, — принял я глиняный горшок.

— Ну, ступайте с Богом, — бабка Серафима перекрестила нас и удивленно покачала головой. — Ишь ты, яйца утиные ему нужны...

Едва мы переступили порог фельдшерского дома, как услышали истошный вопль. Малой проснулся и мяучил во всю глотку.

Юдинцев снял с печи чугун с теплой водой, плеснул воды в таз, а сам отпер массивный сундук в углу. Достал склянку с сулемой и корпии.

Мы принялись приводить тигренка в порядок. Сначала обмыли чистой водой. Я больше держал, и процедура ему точно не понравилась. Он пытался вырваться, укусить, царапнуть здоровыми лапами, но мы все же сделали свое дело.

Особенно не по душе найденышу пришлось, когда Роман Васильевич принялся вычищать гной из лапы. Тут он снова заорал.

— Тише ты, тише... Потерпи, — Юдинцев осторожно прижал его ладонью к столу, обработал рану сулемой и заложил дегтярную мазь. — Как звать-то его, Андрей?

— Да я еще не придумал, Роман Васильевич, — ответил я, вытирая тигренка ветошью. — Вернее, нарочно кличку не даю, чтобы не привыкать. Как на ноги встанет, отпущу обратно в тайгу.

Фельдшер взял крынку с козьим молоком, перелил часть в плошку, разбил туда утиное яйцо и тщательно взбил мутовкой.

— Ишь ты, в тайгу... — задумчиво протянул Юдинцев, передавая мне плошку. — Чтобы его в тайгу отпустить, ему сперва охотиться надо выучиться. Иначе какой толк? Его самого быстро схарчат. А охоте его только мать могла натаскать, больше некому. Да и к людям если привыкнет, от станицы к станице будет слоняться, пока не пристрелят.

Я поставил плошку и ткнул тигренка носом. Он начал лакать, а я задумался над словами фельдшера. Ведь прав тот по сути. Может, природа и возьмет свое, вырастет из него хищник, но шансов не так уж и много.

Осушив плошку, тигренок потерся о мою ногу. Я взял его на руки, и тот почти сразу засопел.

— Давай-ка, Андрей, оставляй его пока у меня в чулане от греха подальше, — Юдинцев вытер руки полотенцем. — Кормить его по часам надо, пока не оклемается. Да и за лапой пару дней понаблюдать стоит. Кормить сам приходи, у меня дел и без него полно. А как поймем, что оклемался, заберешь. Дальше решай сам.

— Благодарствую, Роман Васильевич.

— Пока не за что. А теперь давай и твои раны глянем.

После того как Юдинцев обработал мои раны, я поблагодарил его и поспешил к Кравцовым. Солнце уже поднялось над сопками, в станице кипела жизнь. По улице бабы гнали стадо коров на выпас. Трое вооруженных казаков проехали к выезду из Лончаково. Может, в разъезд или в секрет какой их Огородник послал.

На подходе к нашему куреню я едва не столкнулся лоб в лоб с Сашкой Меренским. Он шагал навстречу, за спиной был ствол какого-то ружья. Похоже, шел к плацу.

— О, Андрей, здорово ночевал! — обрадовался он, притормаживая. — Ну как, был вчера в Козловской? Передал мой гостинец?

— Слава Богу, Саня. Передал из рук в руки. Только батя ее, как назло, на крыльцо выскочил. Даже нагайкой меня перетянуть попытался, еле увернулся.

— Елки-палки, Андрюха, как так-то? И чего ты ему сказал?

— Сказал, что гостинец для Любки меня передать попросили. Кто, не сказал. А он велел, чтобы