Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— Стойте, дядька Макар! Не стреляйте! — Я бросился к нему и ладонью увел ствол к земле.

— Андрей, охолони! — Зло процедил промысловик. — Шары свои разуй, это же тигр.

— Это котенок, дядька Макар, — выдохнул я и направился к кустам.

Медленно, я опустился на одно колено и раздвинул ветви. Передо мной, вжавшись в землю, лежал тигренок. Худой, кожа да кости, с грязной свалявшейся шерстью. На передней лапе запеклась кровь. Он попытался оскалиться на меня, но сил не доставало даже на это. Только и смог, что обнажить маленькие клыки, после чего уронил голову на лапы.

Слабый, изможденный, он не представлял никакой опасности для нас.

Макар убрал винтовку за спину, подошел ближе и хмуро вгляделся в полосатый шерстяной комок.

— Вот оно что... — протянул он, почесав шрам на щеке. — Видать, детеныш той самой тигрицы, чью лежку я давеча на Черном ключе нашел. Знать, не выжила мать, раз это чудо тут одно скитается. Ему бы сейчас молоко сосать, а он с голодухи на инстинктах к нам вылез. За ночь тут и околеть может.

— Я заберу его, — не раздумывая сказал я.

— Сдурел, Андрюха?! — Степан Анисимович шагнул вперед. — Ты в своем уме? На кой нам в станице такой зверь? Он хоть маленький, но это же тигр, и он вырастет. Станичники увидят, пересудов не оберёмся. Оставь его тут и дело с концом.

— Он не выживет, крестный, — обернулся я, глядя ему в глаза. — Погибнет же, к гадалке не ходи. Дай хоть пару недель его выхожу, окрепнет немного. Потом сам в тайгу снесу. Не бросать же сейчас этого котенка.

— Андрей, головой подумай. Это зверь лютый, только беззубый пока, — отрезал Степан Анисимович. — Я за тебя поручился, а ты удумал в станицу тигра тащить?

Я попытался еще что-то сказать, чтобы убедить крестного, но тут на мою сторону встал Завьялов.

— А пущай берет, Анисимыч.

Крестный аж поперхнулся:

— Ты-то куда, Макар?!

— Куда-куда... Котенок этот сиротой остался. Один он тут, помощи ждать неоткуда. И Андрюха мать с отцом потерял. Вот, наверное, и не может просто взять и бросить. Пусть берет да мается, раз жалость взыграла. Все лучше, чем хунхузы его на снадобья разберут. А то и вовсе кто схарчит.

Степан Анисимович перевел взгляд с Макара на меня, потом уставился на свернувшегося клубком тигренка.

— Ох, чует мое сердце, хлебнем мы полной ложкой с твоими затеями, Андрей... Ладно. Бери своего приемыша. Но чтобы в станице о нем никто ни сном, ни духом. Узнаю, что болтаешь, сам утоплю.

— На вот, держи, — Макар достал из переметной сумы мешковину. — Заверни его.

Я расстелил ее на траве и осторожно положил туда тигренка. Котенок слабо пискнул, попытался дернуться, но быстро замер, видимо, почувствовав тепло.

Степан Анисимович перехватил у меня сверток. Мой гнедой, едва учуяв звериный дух, захрапел, занервничал и натянул повод.

— Полно тебе, Буран! Полно, не дури! — прикрикнул я.

Уселся в седло, намотал повод на кулак, осаживая мерина. Гнедой недовольно загарцевал, но все же смирился. Крестный протянул мне полосатого задохлика. Я прижал его левой рукой к груди, а правой удерживал Бурана.

В станицу мы въехали уже за полночь. На улице ни души. Только где-то на дальнем конце тихо подвывала собака.

Спешившись у ворот, крестный сразу махнул на амбар:

— В дом даже не думай тащить. Неси в амбар. Завтра поутру решим, что с ним делать, а пока молока дай, небось жрать хочет.

В амбаре было свежо. Когда глаза привыкли к темноте, я принес охапку сена, устроил в углу лежанку и положил туда найденыша. Собирался идти за молоком, но в проеме уже показался силуэт Степана Анисимовича. Крестный протянул мне глиняную крынку и плошку:

— На. Накорми зверя да сам спать ступай. Поутру дел много.

Я принял посудину, опустился на колени и отлил немного молока. Сначала тигренок никак не реагировал, отворачивал мордочку от незнакомого запаха. Но стоило осторожно ткнуть его носом в плошку, как сон мигом слетел с малыша. Он начал взахлеб лакать, разбрызгивая молоко вокруг.

Скоро пришлось подлить еще. Со второй порцией тигренок тоже расправился в два счета. Его впалые бока заметно округлились. Он потоптался чутка, свернулся калачиком и утробно затарахтел. Спустя пару минут притих и крепко заснул.

Я поднялся, собираясь уходить в курень, но малец вдруг заворочался на сене и жалобно всхлипнул во сне.

— Да как же тебя тут одного оставлять? — буркнул я. — Ну что ж, двигайся, будем вдвоем ночевать.

Притащил еще пару охапок сена, устроился рядом, захватил старенький овчинный зипун и накрылся вместе с рыжим.

«А может, и вправду назвать тебя Рыжим?» — подумал я.

И тут же вспомнил Семена, которого чаще всего так и величали. Надеюсь, он уже добрался до своей станицы, как и Чугунов.

Или вовсе Сенькой? Хотя какой ты Сенька? Ты, можно сказать, хозяин тайги, и имя должно быть соответствующее. Может, Андрей Добрецов? Как там его в прошлой жизни звали, А. Д.? Тоже так себе. В будущем может, и нормально, но сейчас точно не годиться.

С этими мыслями я провалился в сон. Последнее, что мелькнуло в голове уже в полузабытьи, это какой-то Эдгар. То ли Замашный, то ли Заквашенный... Видать, память Добрецова опять шалит.

Утро началось не с пения петухов и запаха свежего хлеба.

Я проснулся от того, что над самым ухом кто-то жалобно сипел. Распахнул глаза, резко сел на сене. Сквозь щели в амбар уже пробивались первые солнечные лучи.

Тигренок топтался на краю лежанки. Поджимал задние лапы, спина сгорбилась колесом. Увидев, что я проснулся, он посмотрел на меня желтыми глазами, пискнул, а в следующую секунду...

— Твою ж.… — хекнул я.

Тигренок переступил намоченное сено, отполз подальше от своей лужи и снова пискнул, укладываясь на живот.

Я сгреб мокрое сено в сторону, переложил тигренка на сухое место, а сам пошел по-быстрому оправляться. Потом подхватил приемыша и, даже не позавтракав, побежал к фельдшеру Юдинцеву.

Побарабанил в окно, пока на крыльце не появился взлохмаченный Роман Васильевич.

— Громов, ты чего? Случилось что?

Я молча отвернул край бешмета.

— Матерь Божья... — Юдинцев поперхнулся зевком и сразу проснулся. — Это где ж ты его раздобыл, Андрей? И чем от него так несет?

— В тайге нашел. А