Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

У меня внутри отлегло так резко, что колени на долю секунды сделались мягкими. Я выпустил из легких застоявшийся воздух.

Это я его напугал. Мужик с автоматом крался по ночному лесу к полутонному хищнику, у которого в жилах спит бешенство, и напугал в итоге он. Это кто кого тут пугать-то должен, Михаил Медведьевич, а?

— Так откуда ж тут не своим-то взяться, Миш! — удивился я, подходя на пару шагов ближе и разглядывая мохнатую гору.

Медведь насупился, шумно шмыгнув кожаной розеткой.

— А откель мне знать, ты-то это аль не ты, а? — проворчал он с явной обидой в голосе, поглядывая на меня из-под нависших бровей. — Тутачки вона давеча тоже ваши эти самые гудели, так я потому и ушел поглубже, чтобы на глаза не попастися.

Услышанное мне не понравилось. Ну, во-первых, учуять меня косолапый мог и по запаху, хотя если ветер дул в другую сторону, то тут возникали определенные трудности, однако… «ваши эти самые гудели»?.. Кто ваши и эти самые еще?

— То есть кто-то приезжал? — переспросил я, понизив голос и машинально окинув взглядом темную стену леса за спиной шатуна.

— Да, я ж и говорю, намедни были, только смеркатися стало.

— К моему бункеру?

— Не-а, — Миша мотнул башкой, отчего свалявшаяся шерсть на его загривке колыхнулась тяжелой волной. — Я шибко не высовывался, просто слушал, но кружили тута рядом. Искали поди шось.

— Много их было? — уточнил я, чувствуя, как по хребту тянет холодком.

Шатун наморщил лоб, шевеля ушами.

— Дык кто ж их считал. Гудело в двух местах разом, енто точно.

Новость мне эта не понравилась. Учитывая, что мой дозорный пункт стоял на отшибе, от главного тракта далеко, и случайные гости сюда редко забредали по собственной воле, окромя недавних браконьеров. Остальных вела нужда.

Либо это дотошные ищейки из отдела по борьбе с контрабандой продолжали рыть носом землю после сорванной передачи у старых руин, либо следователи из Канцелярии решили навестить четвертый сектор с внезапной проверкой. Но если последние, то почему к бункеру не подъехали?

Не нравилось мне это все еще и по той причине, что если бы Мише стало худо и хворь снова мозги заняла, то вместо катавшихся на гравибордах я, вероятно, смог бы найти растерзанные трупы и опознать их смогли бы только по тесту ДНК в лаборатории.

А что бы я тогда написал в рапорте? Простите, ваше высокоблагородие, тут у меня медведь бешеный ваших людей на ленты порвал, покуда я на чужой земле с контрабандистами беседовал.

Ладно, с незваными визитерами я стану разбираться поутру, когда рассветет и можно будет спокойно изучить оставленные следы. Сейчас на повестке стояла беда куда более спешная.

Я подошел к медведю вплотную, положив руки на шкуру. Горячий он, что ни говори.

Даже сквозь толстые перчатки этот жар пробивался ясно, а под ладонью частил и колотился пульс, вдвое быстрее того, каким ему полагалось быть у здорового зверя.

— Сам-то как себя чувствуешь, Миш? — спросил я тихо, заглядывая в его воспаленные глаза.

Шатун тяжело вздохнул, опустил морду почти к самым моим сапогам и жалобно забухтел.

— Худо становится мне, егерюшка, — признался он, ворочая в пасти прикушенным языком. — Чую я, зараза эта окаянная в нутре просится наружу, ровно червь какой нутряной гложет. В голове будто шмели дикие гудят, а в жилах кровушка горячей смолой закипает. Еле сдерживаюся, чтоб на деревья не бросаться да не рычать на весь белый свет.

Вот тебе и ответ, откуда борозды у лежбища и содранная кора на ветках. Сидел тут один в темноте, чуял, как в нем поднимается дурная волна, и в одиночку с ней боролся, покуда его человек лясы точил за чужим столом.

Глаза зверя и впрямь слегка подернулись мутной пленкой, а системные буквы над косматой головой вспыхивали желтым все слабее, норовя окончательно сорваться в опасный оранжевый. Срок я все-таки слегка подзатянул, и проклятая хворь в его крови начала медленно оттаивать, стремясь вернуть власть над рассудком шатуна.

— Ну-ка, давай ложись на брюхо, нечего надо мной выситься, — скомандовал я, похлопывая зверюгу по боку.

Шатун покорно опустился на сугроб, поджав под себя лапы.

Я обернулся через плечо и махнул рукой эльфийке.

— Наира, подойди ближе.

Эльфийка, все это время стоявшая поодаль со вскинутой к плечу снайперской винтовкой, неслышно шагнула. На ее лице застыла смесь крайнего изумления и глубокой настороженности. Она переводила взгляд с меня на огромный шатун, который мирно укладывался на мерзлую подстилку у моих ног, и явно отказывалась понимать, каким образом свирепый таежный хищник слушается человека словно дворовый пес, пускай уже один раз он ее и сопровождал до Резерваций.

Ствол она все же опустила к земле. Медленно, нехотя, но опустила.

— Смотри внимательно, — сказал я ровным голосом, стягивая рукавицы и бросая их прямо на снег. — Сейчас лечить его буду. Как раз своими глазами увидишь то, о чем я тебе на кухне рассказывал.

Ледяной воздух моментально обжег обнаженную кожу, но я отмахнулся от этого ощущения. Сделав глубокий вдох, я мысленно произнес.

«Исцеление».

Из ладоней наружу мягко толкнулась теплая пульсирующая волна.

Сначала пальцы согрелись изнутри, прогоняя прочь уличную стужу, а следом сквозь поры пробилось зеленое свечение. Оно мягко разливалось вокруг, напоминая оттенок молодой весенней хвои под ярким солнцем. Сияние окутало кисти и неспешно потекло прямо в густую медвежью шерсть, уходя глубоко внутрь.

Наира за моей спиной судорожно втянула воздух. Изумленный вздох сорвался с ее губ, и эльфийка окончательно замерла на месте.

Я отчетливо слышал, как дрогнуло ее дыхание. Скосив взгляд, заметил, что она смотрела на мои светящиеся руки широко распахнув глаза, в которых отражались зеленые отсветы.

Сорок лет в этом мире не видали живой магии. Ни она, ни ее ровесники, ни целые поколения, выросшие после Выброса. А тут посреди ночной тайги у нее на глазах светились человеческие ладони. Я на секунду задумался, каково ей сейчас, и решил, что понять этого мне все одно не дано.

Зеленый свет проникал все глубже, растекаясь по крупным сосудам шатуна.

Я чувствовал, как под пальцами опадает напряжение в жилах зверя, как жар в теле медленно отступает, приобретая обычную норму. Покрывшиеся пеленой глаза, вновь обрели осознанность. Но самое главное, что начавшая было рыжеть строка, успокоилась и даже из желтого оттенка, стала окрашиваться зеленоватыми тонами.

Тоном мира и дружбы. Тоном доверия.

Прежде я такого цвета над зверьем не видал ни разу, хоть и глядел на десятки меток. Выходит, Миша