Фамильяр - Ли Бардуго

Гаравито сделал выпад. Сантанхель именно этого и ждал. Он заметил, как громила изменил позу, покрепче сжал нож. Сантанхель шагнул в сторону, и Гаравито промахнулся.

Скорняк развернулся и снова взмахнул своим орудием. Сантанхель мог бы уклониться от удара, но, похоже, утренний урок с судомойкой раззадорил его. Он поддался.

Нож угодил ему в живот – грязная рукоять торчала из туловища Сантанхеля как загадочный нарост.

Гаравито издал удивленный смешок, будто сам не верил своей удаче.

– Похоже, скорпион дона Виктора только пугает, но не жалит!

В его словах было столько гордости, столько триумфа. Сантанхель даже испытал подобие чувства вины. Но, выдернув нож из брюшины, все равно ощутил удовольствие, когда торжествующий вид Гаравито сменился оторопью.

Сантанхель милостиво протянул громиле его орудие рукоятью вперед.

– Хочешь еще разок попробовать?

Гаравито уставился на нож в руке Сантанхеля с тем же неверием, что и его сын – на стопку монет. А затем схватился за рукоять и нанес еще один удар, другой, третий, вынуждая Сантанхеля отступить к стене.

Сантанхель не оборонялся. Он знал, что ведет себя глупо, театрально. Надо было просто тихонько проникнуть в дом и перерезать Гаравито глотку. Но теперь он истекает кровью и ночью наверняка помучается жаром. А все потому, что Гаравито, который называл сына полумесяцем и любил сдирать шкуру со зверушек живьем, не заслуживал быстрой смерти. А может, Сантанхелю просто было скучно. В голове уже роились мысли о дороге домой и теме завтрашнего урока с судомойкой.

Он в очередной раз выдернул нож из собственного живота.

– Дьявол, – выдохнул Гаравито и отшатнулся. Он перекрестился, глазея на кровь, пропитавшую дублет Сантанхеля. – Господи, спаси. Иисусе, помоги.

– Мне больно, – сказал Сантанхель. – Если тебе немного легче от этого знания.

Пора было заканчивать это представление. Он направил нож на Гаравито: несколько быстрых ударов в живот – подобие тех, что достались ему самому, опять театральность! – один за другим, и его противник наконец-то согнулся, после чего Сантанхель подрезал ему жилы на ногах, чтобы скорняк больше не встал.

Сантанхель открыл клетки и выпустил на волю кроликов, генет, ласок, горностаев, еще не успевших сменить бурые шубки на белые зимние, и лисицу. Часть животных разбежалась сразу. Некоторые, почуяв запах крови и осмелев от голода, поднялись на задние лапы.

Звери осторожно подкрались к Гаравито – тот лежал на земле и стонал, пытаясь зажать руками манившие животных раны. Может быть, соседи услышат крики и придут ему на помощь. А может, вспомнят, как он толкнул их на улице или отвесил затрещину, и закроют ставни, чтобы не слышать воплей.

Выходя из грязного жилища скорняка, Сантанхель заметил, что Мануэль все еще здесь. Парнишка прятался у окна, поглядывая на умирающего отца.

– Я должен был убедиться, – объяснил Мануэль. – Прошу, не убивайте меня.

– Уйди отсюда до того, как прибудут законники, – ответил на это Сантанхель и выскользнул на улицу. Виктор велел бы избавиться и от мальчишки – но Виктора здесь не было.

На обратную дорогу сквозь город у него ушло меньше получаса; замотавшись потуже в плащ, чтобы скрыть перепачканную кровью одежду, Сантанхель шел мимо домов, выстроенных на месте старой крепости; улицы были запружены людьми, и это хорошо отвлекало. Он не солгал Гаравито. Раны болели, но сама по себе боль его не волновала. Сантанхель знал, что она пройдет. Знал, что смерть не наступит. Когда нет страха, боль сносить куда проще. Он вымоет руки, переоденется и забудет имя Гаравито, как уже забыл множество других имен.

Довольно скоро он увидел Дом ученых, женщин, что перекликались среди торговых лавок на площади Аррабаль, акробатов, выступавших в сквере, на который выходили окна Алькасара, и новый дворец Виктора – квадратный символ успеха. Это был уже третий по счету дворец де Паредесов, в котором успел пожить Сантанхель. Он помнил и съемные комнаты, и скромные домишки, и солидные особняки – когда состояние семьи выросло. Этот дворец был выстроен в итальянском стиле, из камня, а не кирпича, что подтверждало богатство де Паредеса. Новейшее из множества владений Виктора, которое возвели, когда поползли слухи, что Филипп собирается перевезти двор в Мадрид.

Рослый личный охранник Виктора нес караул у входа в библиотеку. El Peñaco[21] – так его прозвали – был борцом и воякой откуда-то из-под Сигуэнсы. Виктор всегда держал его поблизости, когда Сантанхель уходил по делам.

– Гаравито? – спросил Виктор, заметив в дверях Сантанхеля.

– Больше сплетничать не будет.

– А судомойка? Безнадежна?

– Абсолютно.

– Какая трагедия для тебя, – бросил Виктор, продолжая что-то писать.

Сантанхель давно забыл, каково это – что-то чувствовать. Он не нуждался в балансе флегмы и желчи, не испытывал ни гнева, ни страсти. И все же, наблюдая за Виктором, подписывающим свою корреспонденцию, он ощутил, как внутри просыпается давняя ярость. Когда-то он жаждал возмездия так же сильно, как и свободы. Эта жажда помогала терпеть монотонность дней и придавала смысл его жизни. Но со временем потухла даже ярость, и виной тому были неизбежность его проклятия и неумолимый бег времени. До чего же странно оказалось вновь обнаружить ее в себе – этот подземный источник, способный подпитать целую реку.

Глава 14

На двери новой комнаты Лусии не было замка, но даже если бы и был, она вряд ли решилась бы им воспользоваться. Однако, сама толком не понимая зачем, все же подперла дверь единственным имевшимся здесь стулом. Она сомневалась, что Валентина заявится посреди ночи с тростиной для порки, и не опасалась авансов со стороны дона Мариуса. Господин не раз бил Лусию, чаще всего – по просьбе жены, когда той недоставало решимости собственноручно отлупить судомойку. Но Лусия никогда не боялась, что Мариус зажмет ее где-нибудь в темном углу. Единственной страстью этого мужчины были дорогие лошади. Кроме того, Лусия хорошо знала этот дом. Знала, как пахнет в ее новообретенной комнате, знала постельное белье, которое сама стирала в холодной воде. Каково было бы ночевать под крышей дома де Паредеса? Или в Ла Касилье? Чем вообще пахнет во дворце? Интересно, есть ли у Гильена Сантанхеля собственная опочивальня или его отсылают спать на чердак, как летучую мышь?

Он был холоден и язвителен, но знал немало – этого Лусия не отрицала. Она с радостью стерпит все его презрительные замечания, если он поможет ей выиграть турнир и не попасться при этом на глаза инквизиции. По велению Сантанхеля Лусия сумела представить, как слова звучат у нее в