Непосвященная - Селена Ниршева

В зале повисла тишина. Даже ароматы еды казались приглушёнными, уступив место напряжённому ожиданию. Инела отломила кусочек хлеба, давая понять, что трапеза началась, но её взгляд был прикован к Мире. Внимательный, проницательный.

— Расскажи мне о себе, дитя, — голос правительницы звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная воля. — Арон предупредил меня, что твоя история будет особенной. И что помочь тебе очень важно.

Моя собственная вилка замерла на полпути к тарелке. Каждый мускул во мне напрягся, превратившись в струну. Я видел, как Мира почти незаметно поёжилась на стуле. Лишь я, знавший каждую её тень, каждую трепетную нотку в голосе, мог уловить это мгновенное проявление волнения. Её пальцы сжали край стола.

Инела, казалось, заметила это тоже. Она медленно, почти материнским жестом, протянула свою руку и накрыла ладонью пальцы Миры. Её бледная кожа контрастировала с рукой моей возлюбленной.

— Ничего не бойся, — проговорила Инела, и её голос внезапно стал обволакивающим, глубоким, как морская пучина. — Здесь ты в безопасности.

Мои собственные инстинкты взвыли в протесте. «Никогда и нигде ты не в полной безопасности», — прошипело у меня в голове. Я смерил Инелу взглядом, пытаясь заглянуть за маску гостеприимства, отыскать ложь в её спокойных глазах. Сомнения клубились в моей груди чёрным, едким дымом. Я не верил в бескорыстную помощь правителей. У всего была своя цена. Но я стиснул зубы и промолчал, позволив тишине говорить за меня. Моя роль сейчас — наблюдать и быть готовым ко всему.

И этот жест, это простое прикосновение, кажется, сработало. Напряжение в плечах Миры немного спало. Она сделала глубокий вдох, словно набираясь сил со дна моря, и начала говорить.

И я слушал. Слушал, затаив дыхание, хотя знал эту историю наизусть, прожил каждую её секунду рядом с ней. Но слышать это вслух, в этом торжественном зале, от её собственных губ — было пыткой и блаженством одновременно.

Она говорила о Моргат. О том чудовищном обмене, о потере себя, о теле, которое стало тюрьмой. Каждое её слово отзывалось во мне холодной яростью. Я снова видел её тогдашнюю — потерянную, испуганную, чуждую в собственной коже. Мои пальцы сжались в кулаки под столом, ногти впиваясь в ладони.

Потом она заговорила о Миаде. О предательстве, о подруге, которую она потеряла, о боли, которая до сих пор жила в её голосе. Мне захотелось вскочить, заткнуть ей уши, остановить этот поток воспоминаний, унести её отсюда, подальше от этих чужих, оценивающих взглядов. Защитить её не только от врагов, но и от прошлого.

И тогда она сказала обо мне. О том, как я тащил её, почти мёртвую, и отнес к Источнику. В её голосе, когда она произносила эти слова, не было страха. Была… благодарность. И что-то большее. Что-то, что заставило моё собственное сердце биться чаще, заглушая на мгновение голос разума. Она рассказала и о демоне, о связи, которая между ними. Напоминание о моём бессилии, о том, что я не смог предотвратить. Демон лишь мило улыбался, изображая из себя добродушного помощника, а не тёмную древнюю силу из другого мира.

Она закончила, опустив взгляд на свои руки, снова сцепившиеся в замок. Зал замер. Казалось, даже закат за окном замедлил свой ход.

Инела не перебивала ни разу. Она сидела неподвижно, как изваяние, и лишь её глаза, казалось, впитывали каждое слово, каждую паузу, каждую дрожь в голосе. Теперь она смотрела на Миру с каким-то новым, странным выражением — смесью жалости, удивления и… узнавания?

Правительница медленно покачала головой, и на её губах появилась лёгкая, почти призрачная улыбка.

— Знаешь, дитя, — начала она, и её голос прозвучал задумчиво, словно она обращалась не к нам, а к чему-то давно забытому. — Своей историей ты напоминаешь мне мою мать.

От этих слов у меня похолодела кровь. Что? Какая мать? Какая связь?

— Её когда-то тоже породил Святой Источник, — продолжила Инела, её взгляд стал отсутствующим, устремлённым в прошлое. — Но немного иначе. У нас здесь… своё божество, так сказать. На самом дне моря живёт нечто древнее, мудрое и могущественное. Именно оно, если верить легендам, воссоздало водный народ. И в сильнейших из нас течёт эта древняя магия, частица той самой первозданной силы.

Я слушал, не веря своим ушам. Это была не просто история. Она словно готовила нас к чему-то.

— Моя мать правила тысячи лет, прежде чем на трон взошла я. И с тех пор прошло не меньше. — В её голосе прозвучала не гордость, а спокойная, непреложная констатация факта. — Мы правили, когда на суше ещё не было такого порядка, как сейчас. И мы многое знаем. Видели, как рождаются и умирают дворы. Именно поэтому мы не участвуем в войнах и конфликтах других правителей. Наша сила — в спокойствии. Мы предпочитаем только защищать свою территорию.

Она посмотрела на Миру снова, и теперь в её взгляде читалась твёрдая решимость.

— Ты прикоснулась к чему-то подобному. К древней силе, меняющей судьбы. Это… редкость. И огромная тяжесть. Теперь я понимаю, почему Арон прислал тебя ко мне.

Внутри у меня всё перевернулось. Гнев, страх, недоверие — всё смешалось в клубящийся хаос. Они говорили о Мире как об артефакте, как о явлении, а не о живом существе, израненном и уставшем. Но в то же время… в словах Инелы сквозило уважение. Признание. И это было неожиданно. Опасно. Я снова посмотрел на Миру, пытаясь понять, что она чувствует. Готова ли она принять эту новую, чудовищную роль «особенной», которую на неё возлагали?

Мира откинулась на спинку стула, её взгляд блуждал по залитому закатным светом залу, по идеально накрытому столу, по спокойному лицу правительницы. В её глазах отражалось то самое безмятежное сияние, что витало в самом воздухе.

— Это так волнующе, — прошептала она, и её голос звучал томно, почти сонно. — У вас здесь всё… идеально. Я никогда не чувствовала себя такой расслабленной. Такое ощущение, что все тревоги просто уплыли куда-то.

Её слова, такие искренние и полные блаженства, должны были бы согреть меня. Вместо этого по моей спине пробежал ледяной холодок. Именно это и настораживало. Эта неестественная, всепоглощающая расслабленность. Я видел, как она сражалась, как потеряла Леаму, как теряла себя. Её душа была покрыта шрамами, а теперь вдруг стала гладкой, как морская галька? Нет.