Для тебя бессмертный - Сим Симович

Теперь она была полной. Абсолютной. Звенящей в ушах.

Никто в мире больше не знал. Никто не искал. Никто не шептал имя в темноте.

Нити оборваны. Паутина сгорела вместе с пауком.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за века. От напряжения? От облегчения? От осознания свободы?

Подойти к купели со святой водой у входа в придел.

Вода была прохладной, застоявшейся.

Зачерпнуть ладонями. Умыть лицо. Смыть сажу, кровь, пепел Латеранского дворца. Вода в белой мраморной чаше почернела мгновенно, стала мутной, грязной. Вся грязь Рима, вся копоть грехов осталась здесь.

Достать из-за голенища кинжал. Тот самый, мифриловый. Последнее напоминание о Валерии, последнее звено цепи.

Посмотреть в полированное лезвие как в зеркало.

На него смотрел незнакомец.

Шрамы от ожогов почти исчезли, оставив лишь легкую розовизну, которая бледнела с каждой секунду. Лицо было чистым. Красивым той холодной, совершенной красотой, которую так любили скульпторы античности.

Спутанные, грязные волосы падали на лоб. Они были светлыми — цвет спелой пшеницы или старого золота, но сейчас они были опалены огнем, концы почернели и скрутились.

Поднести лезвие к прядям.

Вжик. Вжик.

Золотые локоны падали на пол, смешиваясь с серой пылью веков. Длинные волосы, которые помнили ветер константинопольских садов и дым венецианских пожаров, ложились на камень мертвым грузом.

Короткая стрижка. Почти под корень. Как у солдата-новобранца. Или как у кающегося монаха.

Срезать бороду? Нет. Пусть останется жесткая светлая щетина. Она скрывает черты, делает лицо грубее, проще.

Спрятать кинжал обратно? Нет. Ему здесь не место.

Взгляд на алтарь. На деревянную статую Святого Георгия, пронзающего змея копьем.

Подойти к статуе. С размаху вонзить стилет в деревянное основание, прямо у ног святого. Клинок вошел глубоко, завибрировав.

Пусть останется здесь. Дар. Или предупреждение. Оружие, созданное убивать бессмертных, теперь принадлежит святым. Им оно нужнее.

Развернуться.

У выхода, на скамье для нищих, лежал забытый кем-то плащ. Грубая шерсть, цвет дорожной пыли, запах дождя и простых людей. Плащ паломника.

Снять с себя остатки обгоревшего, некогда дорогого бархата. Бросить лохмотья в темный угол, туда, где их найдут крысы.

Надеть простой плащ. Застегнуть медную фибулу. Накинуть глубокий капюшон на голову, скрывая светлые волосы.

Теперь это не убийца. Не наемник. Не любовник принцесс и кошмар кардиналов.

Просто высокий странник. Один из тысяч, приходящих в Рим за прощением, которого не существует.

Толкнуть тяжелую дверь плечом.

Солнце ударило в глаза. Яркое, наглое, живое римское солнце, обещающее жару.

Площадь перед собором уже заполнялась людьми. Торговцы раскладывали фальшивые реликвии, монахи спешили на службу, крестьяне гнали гогочущих гусей на рынок.

Жизнь кипела. Шумная, грязная, прекрасная. Жизнь, которая ничего не знала о ночных кошмарах и сгоревших архивах.

Виктор шагнул в толпу, становясь ее частью.

Его плечо случайно задело какого-то дородного купца с корзиной рыбы.

— Смотри куда прешь, остолоп! — буркнул толстяк, оборачиваясь с намерением устроить скандал.

Виктор остановился. Медленно повернул голову. Капюшон чуть сдвинулся.

Купец осекся, подавившись ругательством. Он ожидал увидеть бандита или дерзкого солдата.

Но на него смотрели глаза цвета безоблачного неба. Ясные, голубые, спокойные. Глаза человека, который видел все и которого уже ничем не удивить.

— Прошу прощения, добрый человек, — голос Виктора был хриплым, тихим. Абсолютно человеческим.

Он отвернулся и пошел дальше, не ускоряя шаг.

Поток людей подхватил его, растворил, сделал невидимым. Песчинка в море. Капля в океане. Золотая игла в стоге сена, которую больше никто не будет искать.

Венеция забыта. Константинополь — далекий, полустертый сон. Имя «Виктор» осталось вырезанным на невидимом надгробии памяти в темном углу собора.

Дорога вела на север. К Альпам. К снегам. К новым землям, новым войнам и новым именам.

Но это будет потом.

А сейчас была только дорога под ногами. И пьянящая, пугающая свобода.

Монстр умер. Да здравствует бессмертный странник.

Глава 13

Травы и Снег

Конец июля 1194 года. Перевал Бреннер, Тирольские Альпы. Сумерки.

Ветер здесь не дул — он кусал. Он срывался с ледяных пиков, разгонялся над каменными пустошами и бил в лицо мокрой ледяной крошкой, пытаясь содрать кожу вместе с остатками тепла. Альпы не любили чужаков. Особенно тех, кто шел пешком, без проводника, мулов и страха, в одиночестве, которое давило на плечи тяжелее промокшего дорожного мешка.

Виктор остановился, чтобы перевести дух.

Сапоги ушли в снег по щиколотку. Дыхание вырывалось из груди облаками густого пара, которые ветер мгновенно разрывал в клочья. Лето здесь было условностью — лишь датой в календаре, о которой горы, похоже, забыли.

Он стоял на краю обрыва. Внизу, в узкой долине, зажатой между двумя черными, как гнилые зубы, скалами, лежало облако. Или нет…

Присмотреться.

Сквозь серую, крутящуюся пелену начинающейся метели пробивался свет. Не холодный, равнодушный свет луны или звезд, а теплый, живой, желтоватый огонек. Окна. Очаги. Жизнь.

Там, внизу, были люди.

Дорога — если эту козью тропу, петляющую над пропастью, можно было так назвать — уходила вниз, исчезая в черноте соснового леса.

Виктор поправил лямку мешка. Рука коснулась головы. Волосы, коротко остриженные в Риме, уже начали отрастать, превращаясь в жесткую золотую стерню, на которой сейчас таяли снежинки. Он провел ладонью по лицу, смахивая воду. Светлая щетина кололась.

— Вниз, — сказал он пустоте. Голос прозвучал хрипло, как треск сухого дерева.

Он молчал