Для тебя бессмертный - Сим Симович

— Я могу сам, — пробормотал он.

— Опускайте, — в голосе Клары зазвенела сталь. Лекарь отдавал приказ пациенту.

Виктор опустил ступни в горячую воду. Блаженство. Боль отступила, растворяясь в тепле. Вода пахла ромашкой и чем-то хвойным.

Клара взяла жесткую мочалку и кусок мыла.

Её руки коснулись его кожи.

Виктор вздрогнул. Рефлекс. Его тело привыкло ждать от прикосновений боли или удара. Нежность была чуждым языком.

Клара подняла на него глаза.

— Больно?

— Нет. Непривычно.

Она начала мыть его ступни. Осторожно, но уверенно. Смывала дорожную грязь, кровь с лопнувших мозолей. Её пальцы были мягкими, но сильными.

Юрген, ворча под нос, подошел к шкафу с множеством маленьких ящичков.

— Ромашка успокоит, но тут нужна мазь с живицей, — бубнил он, гремя склянками. — И, пожалуй, немного барсучьего жира. Клара, где банка с синей этикеткой?

— На второй полке, дедушка. За сушеной жабой.

Виктор сидел, боясь пошевелиться. Он смотрел на макушку девушки, склонившейся над его ногами. На выбившуюся прядь волос, которая щекотала ей щеку. На её руки, которые без брезгливости касались его шрамов — старых, белых рубцов от кандалов, от стрел, от зубов волка.

— Откуда эти шрамы? — тихо спросила она, проводя пальцем по длинному рубцу на лодыжке.

— Жизнь… — ответил он уклончиво.

— Сильно досталось, — она не подняла глаз, продолжая омывать рану. — Вы воин?

— Был.

— Солдаты приносят беду, — подал голос Юрген, ставя на стол баночку с мазью. — Проходят мимо, топчут посевы, пугают девок, а потом ищи ветра в поле. Надеюсь, ты здесь не задержишься, верзила?

— Дедушка!

— Что «дедушка»? Я правду говорю. У нас тут тихо. Мы тут сами по себе.

Виктор посмотрел на старика. В его ворчании слышался страх. Страх за внучку. Страх за свой маленький мир.

— Я уйду, как только кончится буря, — сказал Виктор твердо. — Я не ищу войны. Я ищу тишины. Как и вы.

Юрген посмотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул, словно приняв какое-то решение.

— Тишина… Тишина — товар редкий. Дороже золота. Ладно. Буря затянется дня на два, судя по тому, как ломит мою поясницу.

Клара закончила мыть ноги. Вытерла их грубым льняным полотенцем. Взяла баночку с мазью.

Мазь пахла резко — скипидаром и мятой.

— Будет щипать, — предупредила она.

Она начала втирать мазь в сбитые места. Щипало. Сильно. Но эта боль была правильной. Исцеляющей.

Виктор закрыл глаза.

Ощущение чужих рук на коже, тепло очага, запах трав, ворчание старика — все это сплеталось в кокон. Кокон безопасности.

Ему вдруг стало страшно. Страшно, что это сон. Что сейчас он откроет глаза и увидит сырой камень римской канализации или дымящиеся руины Монте-Кассино.

Но это был не сон.

— Вот и все, — Клара выпрямилась, вытирая руки о передник. — Теперь чистые носки. Шерстяные.

Она достала из сундука пару толстых вязаных носков.

— Это папины… — тихо сказала она. — Они ему больше не нужны.

Виктор принял носки. Они были колючими, теплыми.

— Спасибо, Клара.

Она улыбнулась. Устало, но искренне.

— Вам постелем здесь, у печи, — распорядился Юрген. — На лавке. В горницу я тебя не пущу, не обессудь. Медведям место в берлоге, а не на перинах.

— Мне подойдет и пол, — отозвался Виктор.

— Еще чего. Простудишь почки — кто тебя лечить будет? Опять мы? Клара, дай ему овчинный тулуп.

Через десять минут свет погас. Остался только красный отсвет углей из очага.

Виктор лежал на широкой лавке, укрытый тулупом, пахнущим овцами. Под головой был его мешок.

В доме стало тихо. Только наверху, на втором этаже, скрипнули половицы — Клара и Юрген ушли спать.

Буря за окном ревела, пытаясь разнести этот маленький мир в щепки. Но здесь, внутри, было тепло.

Виктор смотрел на угли.

Он не чувствовал себя чудовищем. Впервые за вечность он чувствовал себя просто уставшим человеком, которому позволили снять сапоги и отдохнуть.

Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Сон, в котором не было крови, а был только запах лаванды и ощущение легких рук на уставшей коже.

Утро не принесло солнца. Буря, запертая в узкой горной долине, металась от скалы к скале, как пойманный зверь, вымещая злобу на крышах Санкт-Гильгена. Снег сменился ледяным дождем, барабанившим по черепице с настойчивостью тысячи крошечных молотков. Мир снаружи исчез, растворился в серой мути, оставив только этот дом, пахнущий воском и сушеными травами.

Виктор проснулся не от шума, а от запаха. Кофе. Настоящий, крепкий, дорогой кофе, аромат которого казался здесь, на краю географии, чем-то невозможным, почти кощунственным.

Он лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Тело, отдохнувшее за ночь, налилось приятной тяжестью. Ноги больше не гудели, мазь Юргена сотворила маленькое чудо — жжение ушло, оставив лишь легкое покалывание заживающей кожи.

Внизу, на кухне, никого не было. Огонь в очаге был разведен заново, весело потрескивали сухие поленья, облизывая дно закопченного медного кофейника. На столе, накрытом чистой льняной салфеткой, стояла тарелка с кашей и кусок хлеба.

И записка. Нацарапанная на клочке грубой бумаги углем: «Ешьте. Мы наверху. Не гремите сапогами».

Виктор усмехнулся. «Мы наверху».

Он позавтракал быстро, по-солдатски, сметая еду не ради вкуса,