Для тебя бессмертный - Сим Симович

Виктор почувствовал странное смущение. Ему, кто стоял нагишом перед армиями врагов, вдруг захотелось прикрыться. Не потому что он стеснялся. А потому что её взгляд обжигал сильнее, чем «Дыхание Дракона».

— Мне не холодно, Клара, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— На улице минус десять! Даже медведи спят в шубах! — она спустилась с крыльца, осторожно ступая по расчищенной им дорожке. Снег хрустел под её ботинками.

Она подошла близко. Пар от его тела окутал её, смешиваясь с запахом мороза и свежей древесины.

— Выпейте, — она протянула кружку. — Это сбитень. Горячий.

Виктор взял кружку. Его пальцы коснулись её пальцев. Контраст был разительным: её рука — маленькая, прохладная, и его — огромная, горячая, как печной камень.

Он сделал глоток. Мед, пряности, жар.

Клара не уходила. Она стояла рядом, глядя на его плечо. Там, где ключица переходила в дельтовидную мышцу, белел старый, длинный шрам. След от сарацинской сабли под Дамаском.

— Столько боли… — прошептала она.

Виктор опустил кружку.

— Это просто память, Клара. Кожа помнит лучше, чем голова.

— А это? — она подняла руку.

Виктор замер. Он перестал дышать.

Её пальцы, затянутые в вязаную митенку, потянулись к его шее.

Он мог бы отстраниться. Мог бы перехватить руку. Рефлексы кричали: «Опасность! Ближний контакт!»

Но он стоял неподвижно, как та самая дубовая колода.

Клара осторожно коснулась его шеи, чуть ниже уха. И сняла маленькую, острую щепку, прилипшую к влажной коже.

— Занозите, — сказала она просто.

Её прикосновение длилось секунду. Но для Виктора оно растянулось в вечность. Он чувствовал тепло её дыхания на своей груди. Видел, как дрожат её ресницы. Чувствовал запах её волос — лаванда и чистота.

Она была так близко, что он мог бы обнять её одной рукой и спрятать от всего мира. Или раздавить.

Эта мысль испугала его. Он сделал шаг назад.

— Спасибо, — голос прозвучал хрипло, глухо.

Клара опустила руку. Она тоже смутилась, осознав, насколько интимным был этот жест. Румянец на её щеках стал ярче.

— Дедушка просил сказать… — она запнулась, глядя на свои ботинки. — Что обед готов. И что если вы переколете все дрова, нам нечего будет делать следующей зимой.

Виктор усмехнулся. Напряжение, висевшее в воздухе натянутой струной, немного ослабло.

— Скажи мастеру Юргену, что я просто плачу за ночлег.

— Вы уже заплатили, Виктор. Вы перевели рецепт. Староста уже прислал нам окорок в благодарность.

Она подняла на него глаза. В них снова плескалось то самое выражение. Восхищение, смешанное с чем-то еще. С чем-то теплым, женским, обещающим.

— Оденьтесь, пожалуйста, — тихо попросила она. — Не потому что холодно. А потому что…

Она не договорила. Развернулась, взметнув юбкой снежную пыль, и быстро пошла к дому.

Виктор смотрел ей вслед. На то, как она взбегает на крыльцо, как скрывается за тяжелой дверью.

Он остался один посреди двора. Солнце слепило. Пар валил от него еще сильнее.

Молча посмотрел на топор. На кучу дров.

В груди, там, где раньше была пустота или холодная ярость, теперь ворочалось что-то странное. Живое. Болезненно-сладкое.

Тут же допил сбитень залпом. Горячая жидкость обожгла горло.

Виктор подхватил рубаху, валявшуюся на поленнице. Натянул её на мокрое тело. Ткань прилипла к спине.

Ему нужно было уйти. Уйти сейчас, пока перевал открыт, пока дорога чиста. Уйти от этих глаз, от этого запаха, от этой опасной, смертельной нежности.

Но вместо этого он наклонился, поднял следующее полено и поставил его на колоду.

Еще один день. Он останется еще на один день. Только чтобы закончить работу.

Вжих. Хрясь.

Эхо удара покатилось по горам, распугивая ворон. Но Виктор его уже не слышал. Он слышал только стук собственного сердца, которое, кажется, впервые за тысячу лет начало биться не ради перекачки крови, а ради чего-то иного.

Мир сжался до размеров пятна света от камина. За толстыми, в два бревенчатых наката стенами выла вьюга, швыряя в ставни пригоршни снега, пытаясь нащупать щель, прорвать оборону тепла. Но дом держался. Дом стоял насмерть, храня внутри запах сосновой смолы, старых книг и покоя.

Старик Юрген спал в глубоком кресле, укрыв ноги клетчатым пледом. Храп аптекаря был мерным, уютным, похожим на мурлыканье большого, старого кота. Книга, выпавшая из ослабевших рук, балансировала на коленях, готовая упасть, но пока держалась.

Клара сидела на шкуре у самого очага. Пламя отбрасывало на лицо золотые блики, путалось в ресницах. Голос звучал тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить деда, но отчетливо:

— «…и говорят, что шпили собора Святого Стефана пронзают облака, а крыша выложена цветной черепицей, сияющей, как чешуя дракона. Вена — это музыка, застывшая в камне…»

Она оторвалась от страницы, мечтательно глядя на огонь.

— Вы видели Вену, Виктор?

Виктор сидел рядом, на низкой скамеечке. В огромных руках маленький брусок кедра казался спичкой. Нож — острый, охотничий, способный свежевать туши — двигался с невероятной деликатностью. Срезал стружку тонкую, прозрачную, закручивающуюся в спираль.

— Видел.

В памяти всплыли не музыка и не черепица. Грязь сточных канав, запах немытых тел в переполненных кварталах, виселицы за городскими стенами и интриги при дворе герцога.

Но разрушать сказку не хотелось. Жестокость правды здесь была неуместна.

— Она красивая?

— Громкая. Яркая. Там много камня и много людей. Но шпиль действительно высокий.

Клара вздохнула, обхватив колени руками. Книга закрылась.

— Я