Для тебя бессмертный - Сим Симович

хочу увидеть мир. Париж, Вену, Рим. Хочу увидеть море. Дедушка говорит, оно пахнет солью и бесконечностью. А я видела только горы. Горы красивые, но они… стены. Они запирают нас здесь.

Нож замер. Лезвие блеснуло в свете огня.

Виктор знал этот взгляд. Взгляд птицы, смотрящей сквозь прутья клетки. Но знал и то, что мир за этими стенами — не сад, а бойня. Море пахнет гниющими водорослями и рыбой, Рим — кровью и гарью, Париж — нечистотами.

Но сейчас, глядя в эти карие, полные надежды глаза, видеть грязь не получалось. Через её мечту мир казался чище. Словно его отмыли.

— Стены защищают, Клара. Там, снаружи, дует ветер. И не всегда попутный.

— А я не боюсь ветра. Если рядом есть кто-то сильный.

Тишина стала густой. Сладкой, как мед.

Виктор вернулся к работе. Последние штрихи. Дерево поддавалось, раскрывая секреты. Из простого бруска рождался цветок. Эдельвейс. Лепестки, вырезанные с анатомической точностью, бархатистая серединка, созданная мелкими насечками.

Клара придвинулась ближе. Любопытство победило грусть.

— Что это?

Виктор сдул опилки. Протянул фигурку на раскрытой ладони.

— Заколка. У старой сломался зубчик.

Она взяла деревянный цветок. Бережно, двумя пальцами. Поднесла к глазам, поворачивая так и этак. Тени от пламени плясали на лепестках, заставляя их казаться живыми.

— Это… это чудо. Как можно такими руками… — взгляд упал на широкие ладони, покрытые шрамами, — … делать такое? Эдельвейс. Цветок мужества.

— Цветок, который растет на камнях. Там, где холодно. Но он живой.

Клара подняла глаза. В них стояли слезы. Не от горя. От избытка чувств, которые не помещались в груди.

— Спасибо, Виктор. Я… я никогда не получала таких подарков. Золото можно купить. А время и тепло рук — нет.

Она попыталась заколоть волосы. Неловкое движение — тяжелый узел рассыпался, каштановая волна упала на плечи, закрыла лицо.

Виктор, повинуясь порыву, который нельзя было контролировать, протянул руку. Убрал прядь с её лица. Пальцы коснулись щеки. Кожа была горячей, нежной.

Она не отстранилась. Наоборот. Чуть склонила голову, прижимаясь щекой к его ладони. Как котенок, ищущий ласки.

— Вы не уйдете завтра? — шепот был едва слышен за треском поленьев. — Даже если буря кончится?

— Крыша в сарае еще течет. И дрова не все переколоты.

— А потом?

— А потом будет видно.

Клара улыбнулась. Усталость брала свое. Напряжение дня, чтение, тепло огня — все это навалилось тяжелой, мягкой волной.

Глаза начали слипаться.

— Почитайте мне? — попросила она, протягивая книгу. — У вас голос… как гул земли. Успокаивает.

Виктор взял книгу. «Путешествие к Святой Земле». Старый текст, полный небылиц про людей с песьими головами.

Он начал читать. Тихо, размеренно. Слова падали, как тяжелые капли дождя, смывая тревогу.

Через минуту голова Клары качнулась. Еще через минуту она медленно, доверчиво опустилась ему на плечо.

Виктор замер.

Дыхание перехватило.

Она спала. Прижавшись к нему. К убийце. К монстру, чье имя пугало кардиналов. Её рука лежала на его колене. Волосы щекотали шею. Тепло её тела просачивалось сквозь рубаху, согревая там, где, казалось, давно был лед.

Пошевелиться было нельзя. Разбудить — преступление.

Юрген всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок. Книга с его колен наконец упала на пол с глухим стуком.

Клара вздрогнула, но не проснулась. Только устроилась удобнее, уткнувшись носом в плечо Виктора, что-то пробормотав во сне.

Виктор отложил книгу.

Смотреть на огонь. Слушать дыхание. Чувствовать тяжесть чужого доверия на плече.

Это было тяжелее любого доспеха. И важнее любой победы.

Время остановилось. Буря снаружи могла выть хоть вечность. Здесь, в круге света, было лето.

Зверь внутри окончательно уснул. Остался сторож. Неподвижный, сильный, охраняющий сон той, что не побоялась подойти к огню.

Рука Виктора осторожно накрыла её ладонь. Просто чтобы согреть.

Так они и сидели. Чудовище и красавица, в доме, затерянном среди снегов, пока догорали угли в очаге.

Утро ударило по глазам ослепительной синевой. Буря, истощив силы за две ночи, ушла на восток, оставив после себя мир, вымытый до хруста, заваленный снегом по самые крыши. Тишина стояла такая, что звон сосульки, упавшей с карниза, прозвучал как выстрел.

Дорожный мешок собран. Вещей немного: смена белья, бритва, огниво. Кинжал спрятан глубоко, подальше от глаз. Плащ, вычищенный и заштопанный заботливыми руками, лежал на лавке тяжелым серым пятном.

Пора.

Перевал открыт. Тропа, петляющая меж сосен, уже видна под солнцем — белая, девственно чистая лента, ведущая в большой мир. В мир, где ждут войны, чума и бесконечная дорога.

Затянуть ремень. Проверить пряжки на сапогах. Кожа скрипит, но держит. Ноги в тепле — шерстяные носки греют лучше любой итальянской выделки.

На кухне пахло свежим хлебом и печалью. Той особой, густой печалью расставания, которая висит в воздухе пылью, мешая дышать.

Юрген стоял у окна, делая вид, что протирает склянку. Стекло уже скрипело от усердия. Старик не оборачивался.

— Уходишь, значит? — вопрос прозвучал глухо, в стекло.

— Дорога чиста, мастер.

— Чиста… Ну да. Снег глубокий, но наст крепкий. Дойдешь до Инсбрука за три дня, если волки не съедят.

На стол легла монета. Золотой солид. Слишком много за постой и лечение, но слишком мало за тепло.

Юрген покосился на золото. Хмыкнул. Смахнул монету в ящик стола небрежным движением, словно муху.

— Хлеба я тебе положил. И сыра. И мазь возьми. В Инсбруке аптекари — жулики, продадут свиной