Для тебя бессмертный - Сим Симович

— Я… я человек Церкви! Моя кровь священна! Если ты прольешь хоть каплю…

— Я не пролью ни капли твоей крови, кардинал. Обещаю.

Рука Виктора метнулась вперед. Схватила Орсини за горло. Сжала жирную шею, перекрывая вопль.

Вторая рука перехватила пояс кардинала.

Рывок вверх.

Туша весом в полтора центнера взмыла в воздух с легкостью пушинки.

Орсини болтал ногами, его лицо побагровело, глаза вылезали из орбит. Он видел свое отражение в темной поверхности вина в бочке.

— In vino veritas, — прошептал Виктор.

И опустил кардинала в бочку.

Головой вниз.

Всплеск. Красные брызги полетели на стены, на гобелены, на икону Богоматери.

Орсини был слишком толстым, чтобы выбраться. Он застрял плечами в горловине. Его ноги в шелковых чулках и туфлях с пряжками дрыгались в воздухе, выбивая чечетку смерти.

Бульканье. Глухое, утробное.

Виктор стоял рядом, положив руку на дрыгающуюся ногу кардинала. Держал. Не давал перевернуться.

Минута.

Дрыганье стало слабее. Потом судорожным.

Потом ноги замерли.

Камерарий Святой Церкви утонул в лучшем бургундском урожая 1180 года. Смерть, достойная его жизни.

Виктор отпустил ногу. Тело обмякло, оставшись торчать из бочки нелепым поплавком.

Тишина в зале была абсолютной. Гости, спрятавшиеся по углам, боялись дышать. Они видели казнь. Они видели лицо палача.

Виктор медленно повернулся к залу.

Двадцать человек. Мужчины, женщины. Свидетели.

Они видели шрамы, которые исчезают. Они видели силу, которой не бывает у людей. Они запомнили.

А память должна умереть.

Виктор подошел к главным дверям.

Поднял с пола тяжелый бронзовый засов, выбитый при входе. Вставил его в пазы, заклинив намертво. Согнул металл голыми руками, чтобы нельзя было открыть.

Подошел к боковым дверям. Запер на ключ, торчащий в замке. Ключ сломал.

Гости начали понимать. Шепот перерос в панику.

— Нет… Пожалуйста… Мы будем молчать!

— У меня дети!

— Возьми мои драгоценности!

Виктор поднял с пола меч мертвого капитана. Тяжелый двуручник. Баланс смещен к острию. Хорошая сталь.

— Вы не будете молчать, — голос был ровным, без злобы. — Люди не умеют молчать. Страх заставляет говорить. А мне нужна тишина.

Он двинулся к толпе.

Свечи в канделябрах догорали. Тени удлинялись.

Первый удар прервал мольбу молодого графа. Голова скатилась по мрамору.

Женский визг разрезал воздух.

Виктор не испытывал удовольствия. Не было садизма. Это была работа. Уборка. Как стереть пыль с полки. Как сжечь зараженную одежду.

Tabula Rasa.

Чистый лист.

Меч взлетал и падал. Методично. Ритмично.

Кровь заливала мозаику, смешиваясь с разлитым вином, образуя причудливые узоры.

Через пять минут в зале не осталось никого, кто мог бы дышать.

Виктор опустил меч. Лезвие затупилось о кости.

Осмотреться.

Тела. Опрокинутая мебель. Кардинал, торчащий из бочки.

Картина Босха во плоти.

Подойти к камину. Взять горящее полено.

Бросить его на штору.

Ткань вспыхнула. Огонь побежал вверх, к деревянному потолку.

Вилла сгорит. Дождь снаружи не спасет то, что горит изнутри. Крыша рухнет. Тела обгорят до неузнаваемости. Никто не поймет, что произошло. Пожар во время грозы. Удар молнии. Несчастный случай.

Смерть Камерария спишут на гнев Божий.

Виктор подошел к окну. Выбил раму ударом ноги.

Свежий воздух ворвался внутрь, раздувая пламя.

Прыжок в темноту. В сад. Под дождь.

Вода смывала кровь с лица, с рук, с одежды.

Вилла за спиной уже начинала гудеть. Огонь пожирал свидетелей.

Виктор не обернулся. Он шел к воротам, перешагивая через трупы внешней охраны.

Рим был близко. Его огни мерцали сквозь пелену дождя.

Там, в лабиринте дворцов и катакомб, оставалось еще одно дело. Последнее. Сердце змеи. Лаборатория.

А потом — старик в соборе.

Ночь только начиналась. И она будет долгой.

Середина июня 1194 года. Рим. Подземелья Латеранского дворца.

Рим стоит на костях. Это знают все. Но лишь немногие знают, что под слоем костей мучеников и цезарей лежит слой гнилой, черной алхимии. Латеранский дворец, резиденция наместников Бога, давил на землю своей святостью, но подвалы его уходили корнями в языческую тьму, в катакомбы времен Нерона, где раньше приносили жертвы Митре, а теперь — во имя спасения человечества.

Спуск был долгим. Винтовая лестница, скрытая за алтарем в личной часовне Папы, вела не в чистилище, а прямиком в ад. Воздух здесь менялся с каждым пролетом. Запах ладана и воска уступал место ароматам формалина, серы, жженой ртути и застарелого, въевшегося в камень страха.

Темнота внизу была живой. Она дышала сквозняками, шептала капающей водой.

Факел в руке не разгонял мрак, а лишь очерчивал границы кошмара.

Коридор закончился массивной железной дверью. Без замочной скважины. Без ручек. Только барельеф: Святой Георгий, пронзающий змея. Но змей здесь не умирал. Змей обвивал копье, становясь с ним единым целым. Символ Ордена в его истинном виде.

Вход открывался не ключом. Словом. Паролем, выбитым из капитана Ринальдо на Аппиевой дороге вместе с зубами.

— Venom est veritas. (Яд есть истина).

Голос отразился от сводов.

Каменная кладка дрогнула. Механизм, скрытый в толще стен, заскрежетал цепями и противовесами. Дверь поползла в сторону, открывая зев лаборатории.

Шаг внутрь.