Для тебя бессмертный - Сим Симович

Ребра треснули. Дыхание выбило. Полет через весь зал.

Удар о стену. Сползти вниз.

Боль. Настоящая, ослепляющая боль. Регенерация запустилась, сращивая кости, но на это нужно время. А времени нет.

Голем шел следом. Медленно. Неотвратимо.

Взгляд заметался по залу. Оружие? Нет. Хитрость? Нет.

Взгляд зацепился за стеллажи в дальнем углу. Бочки. Помеченные красным черепом.

«Ингредиенты». Основа для «Дыхания Дракона». Нафта. Селитра. Спирт.

Голем занес клинок для добивания.

Рывок из последних сил. Проскользнуть между ног монстра.

Услышать, как лезвие крушит камень за спиной.

Бег к стеллажам.

Алхимики поняли замысел.

— Нет! — закричал Сильвиус. — Остановите его! Там запасы на год!

Виктор врезался плечом в стеллаж. Дерево затрещало. Тяжелые бочки посыпались вниз, раскалываясь, заливая пол маслянистой жидкостью. Запахло резко, удушливо.

Голем развернулся. Он был тупым. Он видел цель, но не видел опасности под ногами.

Виктор выхватил с пояса огниво. Или нет… Проще.

Сорвать со стены факел.

Сильвиус побелел.

— Ты похоронишь нас всех! Своды не выдержат! Над нами дворец!

— Дворец построят новый. А эту яму нужно засыпать.

Виктор посмотрел на Голема, шлепающего по луже нафты. На тела детей. На безумного старика.

— Ignis purgat. (Огонь очищает).

Бросок факела.

Пламя коснулось жидкости.

Взрыв не был мгновенным. Сначала был вдох — воздух всосало в эпицентр. А потом — выдох Ада.

Стена огня взметнулась до потолка. Бочки детонировали одна за другой.

БАБАХ! БАБАХ!

Голем вспыхнул как сухая ветка. Рев боли перекрыл грохот. Монстр метался, разбрасывая горящую смесь, поджигая все вокруг.

Алхимики горели. Сильвиус пытался бежать к потайному выходу, но взрывная волна швырнула его в чан с кислотой.

Виктор бежал к выходу. К железной двери.

Позади рушился мир. Температура скакнула до плавильной печи.

Опорные колонны, охваченные пламенем и ударами взрывов, начали трескаться. Потолок — пол Латеранского дворца — пошел трещинами. Камни весом в тонны начали падать вниз.

Дверь.

Механизм поврежден взрывом. Створка заклинила наполовину.

Щель узкая.

Протиснуться. Плащ горит. Кожа на спине пузырится от жара.

Рывок наружу. В коридор.

Взрыв за спиной выбил дверь окончательно, впечатав ее в противоположную стену коридора, едва не размазав Виктора.

Облако пыли, дыма и огня вырвалось следом, как язык дракона.

Бежать. Вверх по лестнице.

Земля тряслась. Стены коридора ходили ходуном. Весь подземный комплекс складывался внутрь, как карточный домик.

Лестница рушилась. Ступени уходили из-под ног.

Прыгать через пролеты. Цепляться за перила. Подтягиваться.

Грохот снизу был таким, что казалось, раскололась планета. Лаборатория, Магистр, мертвые дети, голем — все превращалось в слоеный пирог из камня и пепла.

Выход в часовню.

Пол часовни вздыбился и треснул. Мраморные плиты разошлись. Золотой подсвечник упал, покатившись по наклонной плоскости.

Виктор вывалился в неф. Грязный, окровавленный, дымящийся.

Снаружи, в Риме, люди, наверное, думали, что началось землетрясение.

Он лежал на полу, глядя в потолок, где лики святых смотрели на него с укоризной.

Под ним, глубоко в земле, умирала тайна Ордена. Сердце змеи остановилось. Больше не будет «Валериев». Цепочка прервана.

Медленно встать. Регенерация боролась с ожогами, стягивая кожу, причиняя зудящую боль.

Отряхнуть пепел с колен. Пепел, в котором смешались дерево, бумага и кости детей.

Это был самый тяжелый грех. Но и самый необходимый.

Выход из дворца. Никто не остановит. Стража в панике бегала по двору, крича о землетрясении.

Виктор прошел сквозь хаос, как призрак.

Осталось последнее.

Собор Святого Петра. И старик, который ждет.

Рассвет уже красил небо в цвет запекшейся крови.

Идти было тяжело. Ноги налились свинцом. Душа… если она была… весила еще больше.

Но путь должен быть завершен.

Tabula Rasa почти чиста. Осталась одна клякса.

На запад. Через Тибр. К Ватиканскому холму.

Тишина следовала за ним по пятам.

Рассвет. Собор Святого Петра (Старая Базилика). Ватиканский холм.

Рим просыпался под звон колоколов, но этот звон был тревожным, надтреснутым. Город гудел, как разворошенный палкой муравейник: пожар на вилле Орсини, подземные толчки в Латеранском дворце, выпотрошенные тела на Аппиевой дороге. Страх, липкий и холодный, полз по брусчатке улиц вместе с утренним туманом с Тибра, проникая в спальни и церкви.

Но здесь, на Ватиканском холме, в тени древней Базилики Константина, царил покой. Мертвый, величественный покой.

Старый собор, возведенный на костях Апостола девять веков назад, давил своей массой. Его деревянная крыша скрипела на ветру, золотые мозаики на фасаде выцвели от времени и дождей, а широкие мраморные ступени были стерты до углублений миллионами коленей паломников. Это было место не для триумфа. Это было место для смирения и финала.

Фигура, поднимающаяся по ступеням, не выглядела смиренной.

Плащ превратился в лохмотья, пропитанные гарью, чужой кровью и химической вонью разрушенной лаборатории. Сапоги оставляли грязные, влажные следы на священном камне. Кожа на лице и руках была красной, воспаленной, местами покрытой черной коркой ожогов, но под этой коркой уже бугрилась, формируясь заново, чистая, молодая плоть.

Стража у входа — двое сонных алебардистов в помятых кирасах — даже не шелохнулась. Они смотрели сквозь пришедшего. Возможно, приняли за нищего, пострадавшего в ночных пожарах. Или аура смерти, исходящая от странника, была настолько плотной, что инстинкт самосохранения приказал им ослепнуть