Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Энтони спустил курок. Этот звук, пусть и повлекший за собой тишину, а не смерть, положил конец их дружбе. Лицо Энтони теперь было ему безразлично. Пустой щелчок словно разбудил Владимира, и проведенные вместе годы забылись, как сон. Все чувства исчезли. Лицо Энтони стало лицом незнакомца, случайного прохожего на улице.

Эта поездка закончится не совместным возвращением домой, нет. Владимир поедет дальше, поедет куда глаза глядят.

– Что мамонт сказал? – спросил он доктора Асланова.

– Слов было мало, сплошные помехи… Иногда человеческие слова исчезали вовсе, и им на смену приходили иные, непонятные мне звуки и последовательности звуков. Целых предложений я не услышал. Это были… вибрации, крики, зовы… но в самом конце шум стих, и я наконец услышал предложение. Одно-единственное. Она сказала: «Наше время придет».

18

У первого снега был особый запах. Словно степная трава, тронутая первым морозцем, испускала последний сладкий вздох лета.

Тяжелые влажные хлопья снега летели на землю с серого неба, окаймленного желтым у горных пиков.

Всю ночь они шли молча. Дамира гадала, как остальные восприняли случившееся. Она всегда чувствовала эту пропасть между ними и собой. Да, она знала, чему надо их обучить, но не представляла, что творится у них в голове – насколько развито их мышление, что они способны понять, а что нет. Они не переставали ее удивлять как своим сходством с ней, так и отличием.

В последнее время эта пропасть начала сужаться. Дамира теперь лучше понимала их мысли, не облеченные в слова, – мысли, больше похожие на картинки, нежели на предложения. Она чувствовала общее настроение клана, ощущая в собственной крови вибрацию их шагов. Усталость. Страх. Печаль. Смятение.

Они оказались способны убивать, но это было против их природы. Животные миролюбивые и беззлобные, они не понимали, почему сначала им велели топтать людей – причем делать это вновь и вновь, – а потом перестать. Ведомые своим матриархом, они привыкли слушаться Дамиру во всем и шли бы за ней до последнего, покуда она жива. Она велела им убивать, и они убивали. Недоумевали, страдали, боялись, но все же убивали. Дамира надеялась, что больше не придется. Это было слишком невыносимо, даже для нее.

Пока они шли сквозь ночь, она то и дело проваливалась в прошлое.

Вот она у себя дома, в Томске, сидит на кухне с мамой и ест рыбу с рисом.

Они ели молча, сидя на табуретах друг против друга за кухонным столом. В комнате стояла жара и духота – несмотря на разгар зимы – и мучительно давили стены, хотя вокруг на многие километры расстилался самый большой лес на планете.

Дамира приехала из Москвы домой на каникулы. Несколько дней тряслась в дешевом плацкартном вагоне – другого билета не могла себе позволить, – где воняло немытым телом, перегаром, едой, табаком и туалетной химией вперемешку с дерьмом.

Все это она легко вытерпела, потому что соскучилась по маме, которую не видела много месяцев. Но сейчас она вдруг поняла, что им не о чем говорить.

Мама встретила ее на вокзале. Домой ехали на автобусе, который долго петлял по узким улицам, окаймленным грязными сугробами, и пятна света от фонарей желтели в лужах талой воды.

Мама расспрашивала Дамиру про учебу, биологию и однокурсников. Но ответы как будто не слушала.

Через некоторое время Дамира поняла, что не так. Дело не в том, что мама ее не слушает. Она просто ничего не понимает. Ей нечего сказать, потому что она никогда не училась в университете и не бывала в Москве.

Она вообще нигде не бывала. Окончив девять классов местной школы, она поступила в техучилище на повара. Поваром устроиться не вышло, и тогда она стала торговать на рынке рыбой. Этим всю жизнь и занималась. Когда она в последний раз выезжала из Томска? Дамира не знала.

Она взглянула на красную, обветренную руку матери, сжимавшую вилку. Изменилась не мама – та как раз ничуть не изменилась. Значит, изменилась Дамира.

Когда она приезжала сюда в последний раз, то была просто собой. Теперь же ей казалось, что ее – двое: одна Дамира сидела с мамой на кухне и молча ела, а другая наблюдала, как они едят. Она словно вышла из собственной жизни и смотрела на происходящее со стороны.

С этой странной позиции наблюдателя она, казалось, впервые увидела собственную мать – невысокую темноволосую женщину, торговку с рынка с распухшими и покрасневшими от труда руками. Эта женщина редко смеялась. Никогда не шутила. Не читала, разве что изредка просматривала газеты. Рано ложилась спать, чтобы с утра пораньше встать за прилавок. Эту женщину бросил мужчина, которого она никогда не вспоминала. Она вырастила дочь одна, даже не догадываясь, что творится у дочери внутри. Не понимая, что вообще-то ей полагается знать такие вещи.

Дамира осознала все это в одну секунду, соскребая вилкой остатки еды с тарелки. Вот что делает с человеком образование. Оно наделяет способностью видеть и подмечать. Анализировать. Обрабатывать увиденное. Мир вокруг оказался не просто так устроен – то был лишь один из многих способов устройства мира. И теперь Дамира видела множество других. Она больше не чувствовала себя взаперти в этой душной комнате – и в собственной жизни тоже, да, вот только перестать анализировать свою жизнь она не могла. Не могла жить, не пытаясь разъять каждое явление на части и внимательно изучить изнутри.

Образование дало Дамире очень много, но и многого ее лишило. Она утратила способность просто быть.

Вот почему она теперь чувствовала, что ее двое: одна Дамира сидела за столом, другая наблюдала. Обе они были ею, но та, что сидела с мамой на кухне, медленно умирала. Ее постепенно заменяла другая.

Ее жизнь в Томске закончилась. До нее только сейчас дошло, что она никогда сюда не вернется и, возможно, никогда больше не увидит мать.

Мама подняла голову и сказала:

– Ты изменилась. Но я рада, что у тебя появились новые друзья.

– Может, ты как-нибудь приедешь погостить ко мне в Москву?

Она знала, что мама не приедет. Так Дамира пыталась сказать: «Сама-то я никогда сюда не вернусь».

Мама странно на нее посмотрела. Тогда Дамира не поняла этого взгляда, но позже до нее дошло: так смотрит мать, осознавшая, что потеряла дочь – дочь, которую никогда толком не знала.

– С удовольствием!

Конечно, мама не приехала.