Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

Кашлянул, длинно, с хрипом, согнулся, утёрся рукавом. Выпрямился.

— Такого не слышал.

Он сказал это и замолчал. Стоял, смотрел мимо, и морщины на его лице выглядели глубже обычного. Ветер дёргал полу куртки, железная пластина позвякивала.

Я молчал. Говорить было нечего. Или слишком много что можно было сказать, что то же самое.

Трещина повернулся ко мне. Глаза цепкие, привычно оценивающие, но под этим что-то ещё. Он смотрел, будто прикидывал, куда меня девать. В барак? Зачем? К Костянику? Цел вроде, кости на месте, кровь не течёт. Хворь после Ямы видно по лицу, но с этим и так ясно. Старик явно не знал, что со мной делать, и ему это не нравилось. Трещина из тех, кто всегда знает, куда ведёт очередное мясо. Направо — в загон, налево — в яму, прямо — к Костянику латать. А тут ни направо, ни налево.

Он отвернулся. Постоял лицом к ветру. Плечи ссутулились ещё больше.

Потом буркнул:

— Пошли. Шевели костями, мне ещё новое мясо принимать.

Трещина развернулся и пошёл, не оглядываясь. Сгорбленная спина, позвякивание пластин, шаркающий шаг по камню. Я двинулся следом.

Мы поднимались. Ступени, вырубленные прямо в теле хребта, узкие, стёртые тысячами ног до гладких лунок. Ветер бил в бок, забирался под рубаху, и я стискивал зубы, чтобы не стучали. Трещина лез вверх ровно, привычно, даже не запыхался — ноги знали каждый выступ, каждый поворот.

Средний лагерь открылся за каменным выступом, как деревня, спрятанная за скалой.

Через лекарскую Костяника проходил, и кузню видел мельком, когда меня тащили к нему, но дальше — не был. Червям сюда хода нет.

Другой мир. То есть тот же камень, тот же ветер, то же серое небо. Но здесь жили, а не выживали. Длинные казармы из тёсаного камня стояли в два ряда вдоль утоптанной дорожки, крыши плоские, крытые плотно подогнанными пластинами сланца. Между казармами — верёвки с сохнущим тряпьём, бурым и серым, которое хлопало на ветру. Из трубы ближайшего здания поднимался дымок, белый и жидкий, и пахло чем-то горьким, едким — то ли краска, то ли дубильный состав.

Слева, за казармами, прилепился к скале кожевенный навес. Широкий, открытый с одной стороны, под ним — деревянные рамы с натянутыми шкурами, бурыми и тёмно-зелёными, покрытыми белёсым налётом. Два мужика в фартуках скребли одну из шкур длинными ножами, не обращая на нас внимания. Рядом — чан, над которым курился пар, и запах оттуда шёл такой, что я задержал дыхание на пару шагов.

Дальше колодец. Каменный сруб, ворот с железной ручкой, мокрая цепь свисает в темноту. Женщина в кожаном переднике тянула ведро, жилы на руках вздулись. Подняла, поставила на край, зачерпнула кружкой, выпила. Посмотрела на нас равнодушно, отвернулась.

Трещина шёл вперёд. Мимо кузни, та осталась позади, и я слышал, как затихает стук молота. Мимо приземистого здания, из которого тянуло жаром и горелым салом — кухня по всей видимости. Мимо сарая, заваленного мотками верёвки и связками жил, бурых и жёстких, свисающих с крюков под потолком. Верёвочник или что-то вроде.

Жилые дома пошли дальше, выше по склону. Небольшие, каменные, в один этаж, вросшие в скалу задней стеной. Каждый на два-три человека, не больше. Крыши из того же сланца, дверные косяки из тёмного дерева, потемневшего от времени и влаги. Перед некоторыми — скамьи, вырубленные из цельных камней. У одного дома стояла бочка, накрытая доской, и пахло кислым. У другого на стене висели связки трав, высохших до ломкости.

Настоящая горная деревня, со своим укладом и ритмом. Только вместо полей — загоны с драконами ярусом ниже, а вместо церкви — арена.

Трещина свернул с дорожки вправо, к дому, стоящему чуть на отшибе. Обычный, такой же каменный, одноэтажный, с плоской крышей. Может чуть крупнее соседних. Дверь из тёмных досок, стянутых железными полосами. Окно узкое, как бойница, затянутое чем-то мутным вместо стекла.

Трещина подошёл, постучал кулаком. Подождал. Постучал опять.

За дверью шаги. Мягкие, почти беззвучные. Потом тишина, секунда-две, будто человек по ту сторону стоял и слушал. Щёлкнул засов. Дверь открылась.

Молчун стоял в проёме, занимая его почти полностью — высокий, нескладный, с длинными руками. Лицо невыразительное, тёмные глаза глубоко посажены. Шрам через горло белел в сером свете дня, от уха до уха, ровный, будто проведённый по линейке. Взгляд хмурый, спокойный. Он посмотрел на Трещину, потом на меня. Обратно на Трещину.

Старик молчал. Стоял, жевал дёснами, глядел на Молчуна. Потом кивнул в мою сторону.

— Вот. Принимай, Молчун. Твой выводок теперь.

Молчун перевёл взгляд на меня. Внимательный. Очень внимательный, и за этим вниманием работало что-то быстрое и точное, как у человека, привыкшего оценивать без слов. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, потом кивнул один раз, коротко.

Трещина потоптался. Переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак, пожевал губами. Не уходил. Мялся, как человек, которому нужно что-то сказать, но он не знает что.

Потом повернулся ко мне.

Я увидел его глаза. Выцветшие, почти белые, цепкие, но сейчас в них было то, чего я у этого старика не видел ни разу. Тоска с которой человек живёт так давно, что уже не замечает, но иногда она поднимается на поверхность. Я знал этот взгляд. Видел его у тренеров, которые отдавали подопечного зверя в другой центр. Ты вложил время, ты вложил себя, ты уже начал видеть, кем это существо может стать, и вот его забирают, и ничего ты с этим не сделаешь, потому что так правильно.

Перспективный Червь. Мог бы стать хорошим Псарём. Мог бы стать крепким Крюком, опорой, подспорьем. Тридцать два года старик принимал мясо и провожал тех, кто выжил, дальше по лестнице клана. Мог бы и этого провести.

Трещина ничего не сказал. Стиснул губы, отвернулся. Прошёл мимо меня, близко, плечом почти задев. Шаркающий шаг по камню, позвякивание пластин, сгорбленная спина. Уходил туда, откуда пришёл. Ни слова. Ни кивка.

Смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигурка не свернула за выступ и не пропала.

Стоял. Молчун стоял в дверном проёме. Ветер. Тишина, если не считать далёкого стука молота из кузни и хлопанья тряпья на верёвках.

Молчун кивнул в глубину дома. Заходи.

Я кивнул в ответ. Ветер ударил в спину, забрался под рубаху, и тело скрутило мелкой дрожью. Холод добрался до костей, до того места в груди, где ещё час назад