Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

class="p1">Каменный держал голову на весу, тяжёлую, размером с бочонок, и продолжал смотреть. Жёлтый глаз, ближний ко мне, чуть сузился, зрачок дрогнул и расширился обратно. Я не знал, что это значит. Система молчала. Может быть, ничего не значит. Может быть, всё.

— Забери!

Голос сверху — резкий и чёткий, привыкший, что его слушают. Пепельник.

Я поднял голову.

Мужчина стоял у края верхнего яруса, руки на каменном ограждении, пепельные волосы свесились вдоль лица. Красные глаза смотрели вниз, на меня, и в них было что-то, чего я раньше не видел. Что-то личное.

— Забери у него то, что ты дал ему, Червь.

Грохот, рядом с ним, подался к Пепельнику. Огромная ссутулившаяся фигура, бритая голова в шрамах. Губы шевельнулись, быстро и тихо. Я не разобрал ни слова. Пепельник даже не повернулся. Смотрел на меня.

Я посмотрел на камень.

Серый, шершавый, зажатый между грудью дрейка и его передними лапами. Пар от него поднимался в холодном воздухе тонкими нитями, и дрейк лежал вокруг него, обхватив изгибом тела, как вокруг чего-то ценного. Чего-то своего.

Забрать.

Подойти к тонне живого камня, которая только что решила меня не убивать, сунуть руки между лап и вытащить предмет, который зверь определил как свою собственность. На своей территории. Каменные крайне редко пересматривают решения, так написала Система. Это работает в обе стороны. Он решил, что камень его. Он решил, что я допущен. Второе решение держится, пока я не нарушу первое.

Отнять у каменного дрейка то, что он считает своим, на его территории. Я предполагал, чем это кончится. Любой, кто хоть раз видел медведя над добычей, знал.

— Я не могу этого сделать.

Голос вышел ровный. Громче, чем я ожидал, арена подхватила и разнесла по стенам.

Гул на трибунах, негромкий ещё, но нарастающий. Кто-то одобрительно крикнул, кто-то свистнул. Им похоже нравилась идея. Забери камень и зверь тебя раздавит. Зрелище так или иначе.

Я смотрел на Пепельника.

— Если нужно, подойди и забери сам.

Без злости. Без вызова. Просто факт, произнесённый достаточно громко, чтобы услышали и на верхнем ярусе, и на нижнем. Факт, с которым можно было делать что угодно.

Пепельник не шевельнулся. Красные глаза, впалые и воспалённые, держали меня внизу. Губы чуть дрогнули. Вдоль скул прошло что-то, тень движения, будто тот стиснул зубы и тут же расслабил челюсть.

Грохот рядом с ним заговорил снова. На этот раз увидел, как двигаются его губы, быстро и жёстко. Единственный водянисто-серый глаз смотрел на Пепельника, и в повороте массивной головы, в том, как железный браслет на запястье качнулся при движении руки, было что-то, от чего Пепельник наконец отвёл взгляд на секунду — полторы.

Потом кивнул коротко и сухо. Чуть подался назад от ограждения, выпрямился, сложил руки за спиной. Лицо закрылось. Снова лёд и расчёт, снова Железная Рука Обучения, а не человек, которого что-то задело.

— Иди, Червь.

Голос Грохота — хриплый, раскатистый и низкий. Он не кричал, так как попросту не нужно было — этот голос и без этого заполнял арену, как вода заполняет яму, от дна до краёв, без усилия.

— Ты показал всё, что можешь. Свободен.

Толпа затихла снова. Будто кто-то накрыл арену тяжёлой крышкой и придавил.

Я стоял.

Ноги не двигались. Я смотрел вверх, на Пепельника, и пытался понять, что только что произошло. Он прагматик. Холодный, расчётливый, из тех, кто взвешивает каждое слово на весах. Он сам меня сюда поставил, сам устроил это зрелище для имперцев. Сам сказал: «Делай то, что умеешь лучше всего». И тут же, когда я сделал, потребовал забрать камень. Зачем? Чтобы зверь меня раздавил прямо на глазах у всех? Какой в этом расчёт?

Никакого. Вот в чём дело. Расчёта не было. Было что-то другое. Что-то в том, как он смотрел, как дрогнул угол рта, как напряглись скулы. Личное. Я задел его чем-то. Тем, что у меня получилось? Тем, что получилось без кнута?

Дрейк рыкнул негромко, где-то в глубине грудной клетки, короткий и низкий звук. Я повернулся к нему. Голова всё ещё поднята, жёлтые глаза смотрят мимо меня. Рык был не мне.

Обернулся. Хруст стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, руки скрещены.

Я повернулся обратно к дрейку.

Камень лежал между его лап. Тёплый, серый, с тонкими нитями пара в морозном воздухе. Мой камень, камень Молчуна. Единственная вещь, которая грела в Яме, и сейчас, глядя на него, я чувствовал, как поднимается изнутри что-то горячее и злое, и руки сами сжимаются в кулаки.

Я могу его взять. Система сказала: девяносто три процента. Зверь принял решение, что я допущен. Если подойти осторожно, если медленно, если правильно. Я могу забрать камень, выйти с ним, поднять над головой, и пусть все видят. Пусть Пепельник видит, пусть имперцы, пусть Черви в серых рубахах на нижнем ярусе. Вот вам. Вот так это работает — без кнута, без крюка и без ямы.

Мысль была яркая и горячая, и я ухватился за неё обеими руками, как хватаешься за верёвку в темноте. А потом разжал пальцы.

Нет.

Это не про дракона, а про меня. Про моё эго, про желание ткнуть их лицом, доказать, показать, унизить в ответ. Двадцать лет работы с хищниками, и если я чему-то научился, так это одному: в ту секунду, когда ты начинаешь думать о себе, ты перестаёшь думать о звере. И тогда зверь тебя убивает. Или ты убиваешь доверие. Что, в общем-то, одно и то же.

Я здесь, на этом мокром камне, в трёх метрах от тонны бурой чешуи, живой, потому что десять минут назад думал о нём. О том, что он чувствует, чего боится, что ему нужно. В ту секунду, когда я начну думать о том, как эффектно выглядит мой трюк с трибун, всё рухнет.

И тут я вспомнил.

У загонов Пепельник, близко, запах кожаного плаща и Горечи. Красные глаза в упор. «Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего. Думай о нём.»

Проверка. Мужик проверял, не сорвусь ли я? Не полезу ли обратно к зверю, чтобы покрасоваться. Не решу ли, что я умнее всех, и не подставлю ли шею ради аплодисментов. Или нет, может, и не проверял. Может, его и правда что-то задело. Я не знал. Не мог знать.

Посмотрел наверх. Пепельник стоял, руки за спиной, лицо закрытое. Грохот рядом, массивный и неподвижный, один глаз на мне. Имперцы чуть левее, тот, что с