Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

— Могу, — с готовностью отозвался я.

Я даже чуть оттолкнулся от буфета, словно собирался перейти от слов к делу.

— Может, картошку почистить надо? — предложил я, оглядывая кухню, — или нашинковать ее.

И, не дожидаясь разрешения, принялся закатывать рукава рубашки с тем самым видом, с каким человек берётся за работу, к которой не имеет ни малейшего отношения, но искренне уверен, что справится.

Никифор медленно повернулся ко мне. И на лице его отразилось не просто удивление. Это было настоящее, неподдельное потрясение.

Он уставился на меня так, словно я только что предложил не помощь на кухне, а нечто куда более разрушительное для привычного уклада его жизни.

В его взгляде отчётливо проступило священное негодование, смешанное с ужасом перед возможными последствиями. Будто он уже представлял, как я, не имея ни малейшего представления о порядке, переворачиваю всё вверх дном, нарушаю выверенную систему и, чего доброго, действительно довожу дело до того самого подгоревшего блюда, о котором он только что говорил с таким негодованием. И, судя по выражению его лица, подобного он допустить не мог.

— Шинкуют капусту, — воскликнул Никифор с таким видом, будто только что поймал меня на вопиющем нарушении основ мироздания.

Я выдержал паузу и с самым невинным выражением лица уточнил:

— А картошку нет?

— Нарезают её, — буркнул он и, словно предвидя развитие событий, тут же потянулся к столу, взял нож и без лишних церемоний спрятал его в ящик.

Сделал он это быстро и решительно, будто убирал из моего поля зрения не кухонную утварь, а потенциальную угрозу.

— И вам лучше её не трогать, — добавил он уже с явной настороженностью.

Я чуть приподнял бровь.

— Это ещё почему?

Никифор посмотрел на меня так, словно сам удивлялся, как я не понимаю столь простых вещей.

— Не хватало ещё, чтобы вы порезались, — мрачно заявил он.

Он на секунду замолчал, а затем, будто развивая мысль до логического конца, добавил:

— Как я потом объясню Морозову, что сам князь тут кухарить удумал? На моей территории?

Он сделал акцент на последних словах, словно напоминая, кто в этом доме отвечает за порядок.

Я не удержался и едва заметно улыбнулся.

— Неужто ты думаешь, что не сдюжу? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало откровенное веселье.

Никифор отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Думаю, что не хочу этого проверять, — ответил он с категоричностью, которая не оставляла места для споров.

Он повернулся ко мне, внимательно всматриваясь, и в его взгляде мелькнула обреченность.

— Вы ведь не отстанете, Николай Арсентьевич?

Я чуть склонил голову, не скрывая улыбки. Потому что ответ был очевиден нам обоим.

— Так и есть, — кивнул я, не скрывая спокойной уверенности. — Ещё и Победовича сюда приведу. Будем вместе с ним…

Я не договорил. Потому что Никифор возмутился так искренне и резко, что продолжать стало попросту неуместно.

— Оставьте этого болезного в покое, — отрезал он, всплеснув руками.

И, словно этого было недостаточно, неожиданно осенил себя каким-то мудрёным знаком. Движение вышло быстрым, привычным, и на мгновение мне показалось, что я уже видел нечто подобное — у Феоктиста, когда тот с особым усердием поминал Всевышнего. От этого сравнения стало даже немного неловко, но я не подал виду.

Домовой тем временем нахмурился. Я выпрямился, отбросив прежнюю лёгкость.

— Мне правда надо знать, над чем работал старый князь, — сказал я уже серьёзнее.

Я развёл руки в стороны, не столько в жесте оправдания, сколько показывая, что не пытаюсь ни хитрить, ни обходить стороной то, что меня волнует.

Никифор насупился и поджал губы.

— Зачем оно вам надо? Старый князь вечно в облаках витал, — продолжил он, отводя взгляд в сторону, будто вспоминая что-то своё. — Всё думал о том, как сделать здесь жизнь лучше.

Он произнёс это со странной смесью уважения и лёгкого раздражения, которая появляется, когда вспоминаешь о человеке, к которому не можешь относиться равнодушно.

Я молча слушал. Потому что в этих словах было больше, чем просто воспоминание. В них звучало предупреждение. И, возможно, сомнение в том, что я смогу пойти дальше, чем тот, кто был до меня.

— И что ему мешало? — с самым невинным видом осведомился я.

Я ожидал привычной реакции: фырканья, недовольства, может быть, даже очередной ворчливой тирады о том, как люди вечно лезут туда, где им не место. Но Никифор повёл себя иначе. Он словно сразу сдался.

Плечи его опустились, взгляд потускнел, и без лишних слов он вернулся к окну. Рама скрипнула, когда он распахнул её настежь, впуская в комнату стылый воздух. Холод тут же коснулся кожи, пробежал по полу, зашевелил лёгкие занавески.

Я не торопил собеседника. Стоял на месте и ждал, понимая, что если он не захочет говорить, то никакими вопросами его не заставить. Домовые упрямы и каждое слово для них имеет вес, который не принято растрачивать попусту.

Потому я просто ждал. И, в конце концов, он заговорил.

— Он успел многое, — раздался глухой голос Никифора.

Он не обернулся. Смотрел куда-то в окно, будто там, за стеклом, находились ответы, которых он сам до конца не понимал.

— Поначалу, как и вы, княже, он поднимал княжество, — продолжил он.

В словах ощущалась память о том времени, когда всё ещё казалось возможным.

— Скидывал с постов наглых хапуг, — продолжил он. — Занимался ремонтом дорог, внедрял всякие реформы…

Последнее слово он произнёс с явным неудовольствием, поморщив нос, будто даже сейчас не был до конца согласен с тем, что это вообще стоило делать.

Я чуть усмехнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Никифор тем временем замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями, и затем добавил уже тише:

— Но каждый раз, когда он делал что-то полезное…

Он не договорил сразу. Словно сам не хотел произносить то, что следовало дальше.

— … случалось что-то дурное.

Он сказал это почти шёпотом. И в этом шёпоте было больше тревоги, чем в любых громких словах. Я невольно нахмурился. Потому что в наших краях подобные совпадения редко бывали случайными.

— О чём речь? — насторожился я, чувствуя, как в голосе домового появляется та тяжесть, которую он обычно старался не показывать.

Никифор не ответил сразу. Он провёл ладонью по лицу, будто собирался с мыслями, и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— За всё надо платить…

Слова прозвучали так, словно он произнёс их не в первый раз и не для меня, а для себя, вспоминая то, что уже давно не давало ему покоя. Затем он повернул ко