Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

— После каждой победы старый князь получал удар от судьбы.

Я нахмурился, но не перебил.

— Это могло быть что угодно, — продолжил Никифор, глядя на меня внимательно. — То руку повредит.

Он усмехнулся криво, без радости.

— Причём не на скачке каком, а на ровной дорожке где и споткнуться-то негде.

Он чуть отвёл взгляд, вспоминая.

— То на болоте заплутает и двое суток выбраться не может. Хотя вышел всего-то на полчаса воздухом подышать.

Я невольно сжал пальцы. Картина выходила слишком нелепой, чтобы быть случайной.

— Разве такое бывает? — тихо уточнил я.

Никифор кивнул.

— Такое было.

Он потер лоб, будто прогоняя тяжёлые воспоминания. Казалось, что каждое слово давалось ему с усилием:

— Помню, как он однажды решил проверить дорогу к северной переправе. Только-только там всё в порядок привели, мост укрепили, настил заменили. Он сам поехал посмотреть, без дружины, без лишнего шума.

Никифор на мгновение замолчал.

— И пропал.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Лошадь привели на третий день, — пояснил он. — Седло пустое, поводья порваны. А самого князя искали всем миром.

Он вздохнул.

— Нашли его у старого оврага, в стороне от дороги. Повредил ногу, да так, что ходить потом долго не мог. И ведь место это он знал, как свои пять пальцев. И леший не смог его отыскать. Словно и ему глаза кто-то прикрыл.

Я молчал. Потому что возразить было нечего.

— И так каждый раз, — продолжил домовой, чуть понизив голос. — Стоит ему что-то наладить, кому-то помочь, порядок навести — жди беды.

Он посмотрел в окно, где утренний свет уже стал мягче, но от этого не теплее.

— Порой ваш предшественник по полгода не мог разгрести свои проблемы, чтобы снова заняться делами княжества.

Он тяжело выдохнул.

— Чего стоила болезнь его супружницы…

На этом он замолчал. В этой паузе было столько невысказанного, что я даже не сразу решился задавать следующий вопрос. Потому что уже понимал — ответ мне вряд ли понравится.

Старик горько вздохнул и медленно покачал головой, словно от этого движения воспоминания могли стать менее тяжёлыми, но, судя по тому, как он сжал губы, легче ему не стало.

— Что с ней было? — не сумел сдержать я своего болезненного любопытства, хотя уже чувствовал, что ответ не принесёт облегчения.

Никифор помолчал, глядя куда-то мимо меня, и только потом заговорил, не сразу, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти.

— Занемогла она, — произнёс он тихо. — Как говорили целители — от тоски.

Он усмехнулся безрадостно и покачал головой, явно не принимая такого объяснения.

— Вот только не была она малохольной, — добавил он уже твёрже. — Княгиня всегда поддерживала супруга, помогала ему во всём и ратовала за судьбу наших земель.

Голос его стал мягче, будто он на мгновение снова увидел женщину перед собой.

— С ней в этом доме было светло и радостно, — продолжил он, и в этих словах прозвучала простая, искренняя теплота. — Она умела так улыбнуться, что даже самые угрюмые из нас начинали думать, что всё ещё можно исправить.

Он замолчал на секунду.

— Но в какой-то момент… — добавил он, и фраза оборвалась, словно дальше начиналось то, что не хотелось произносить вслух.

Я нахмурился.

— Она впала в депрессию? — осторожно предположил я, подбирая слово, которое казалось наиболее подходящим.

Никифор тут же насупился.

— Я в ваших этих современных словах не разбираюсь, — буркнул он с лёгким раздражением. — Тоска её накрыла чёрная.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тревожное, почти суеверное.

— Так в народе называют эту хворобу, — добавил он.

Я задумался на мгновение. Слишком уж знакомо это звучало.

— Прямо как потом самого старого князя? — уточнил я, не отводя взгляда.

Никифор вздрогнул едва заметно. И не ответил сразу.

Он снова отвернулся к окну, словно там, за стеклом, было проще спрятаться от этого вопроса, чем здесь, в тёплой кухне, где каждое слово оставалось между нами. И в этом молчании я понял, что попал ближе к истине, чем он хотел бы признавать.

— Навроде, — не стал спорить Никифор, но в голосе его прозвучала осторожность, с которой говорят о вещах, до конца не понятых и потому особенно тревожных. — Только у неё всё было хуже.

Он тяжело вздохнул, будто вновь проживал те дни.

— Болезнь супружницы здорово на князе отразилась, — продолжил он уже тише. — Он тогда ни о чём другом думать не мог, всё подле неё сидел.

Я представил это: человека, привыкшего держать в руках целое княжество, вдруг лишённого возможности что-либо исправить.

— Дела откладывал, встречи отменял, — добавил домовой, словно читая мои мысли. — И не потому, что не хотел, а потому, что не мог.

Он провёл ладонью по подоконнику, медленно, задумчиво.

— А когда её не стало…

Никифор замолчал. И в этой паузе было больше, чем в любых словах.

— Князь посмурнел, почернел, — наконец продолжил он. — Часто стал молчать и ни на кого не глядеть.

Домовой покачал головой.

— Сидел часами в кабинете или на веранде, будто ждал чего-то, что уже не вернётся.

Он на секунду прикрыл глаза, словно отгоняя тяжёлое воспоминание.

— Мне боязно было, что он умом тронется, — признался он тихо. — Потому как тоска эта, она ведь не отпускает просто так.

Я слушал, не перебивая. Потому что в этих словах чувствовалась не просто память, а пережитый страх.

— Он однажды собрался уезжать, — добавил Никифор после короткой паузы.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Вещи приказал собрать, бумаги принялся в порядок приводить. Велел сжечь все, что посчитал лишним, — продолжил домовой, не глядя на меня. — Сказал, что не может больше здесь оставаться.

Он усмехнулся криво.

— Мол, всё здесь напоминает, — Никифор перевёл взгляд на меня. — И знаете, княже, он ведь мог уехать.

Он произнёс это спокойно, но в голосе его чувствовалась тяжесть.

— Никто бы его не удержал.

Я нахмурился.

— И что его остановило?

Домовой чуть помедлил, а затем ответил без всякой важности, словно говорил о чём-то обыденном:

— Я.

Он пожал плечами.

— Пришёл к нему ночью, когда он уже всё решил.

В голосе его не было ни гордости, ни желания приукрасить случившееся.

— Сел рядом и сказал, чтобы он взял себя в руки, — продолжил он. — Что не для того он столько сделал, чтобы всё бросить.

Он на мгновение замолчал, а потом добавил чуть тише:

— Сказал, что если он уйдёт, то дом опустеет. Не стены, а именно дом.

Я невольно задержал дыхание.

— Он долго молчал, — сказал Никифор. — А потом остался.

Он выпрямился,