Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

которой не было ни миллиметра лишнего зазора или люфта. Тройной лутц! Тило приземлился с сочным, тяжелым и уверенным хрустом титанового лезвия, но вместо привычного для судей, ленивого и долгого выезда по дуге он мгновенно, без единой промежуточной перебежки, без малейшей потери ураганной, прямо со скрещенных ног, снова толкнулся зубцом в лед, взмывая в воздух! Второй тройной лутц!

Каскад из двух тройных прыжков «три-три» в январе тысяча девятьсот пятьдесят шестого года — это было далеко за гранью человеческого понимания и тогдашней спортивной науки. Это была чистая, запредельная технология грядущего века, материализовавшаяся из будущего на глазах у полностью парализованных, онемевших судей. Траектория полета Гутцайта была настолько геометрически выверенной, чистой и прямой, будто её рассчитывал не живой, подверженный эмоциям и нервам человек, а жесткий, холодный и точный цифровой алгоритм. Буржуазная публика ошеломленно, испуганно притихла, свист смолк в один миг — на огромном стадионе теперь стало слышно лишь хищное, поющее титановое лезвие его коньков. А немец уже летел дальше, без единой микросекунды паузы связывая элементы в единую, стремительную и непрерывную цепь.

В середине программы, под нарастающий, грозный ритм ударных, Тило зашел на сложнейшую дорожку шагов. Перебежка, резкая, как удар хлыста, смена выпада, зубец, глубокое внутреннее ребро — лезвие со скрежетом и шипением срезало ледяную стружку, выписывая на катке безупречные, кружевные узоры. Коньки «М-2» идеально отрабатывали каждый сантиметр сложного, рыхлого покрытия.

Следом пошел молниеносный, плотный тройной тулуп, высоченное, летящее вращение с идеальной центровкой, и сумасшедший двойной аксель с пролетом через пол-площадки — Тило впечатывал титановые коньки в лед строго по радиусам, выверенным моим послезнанием XXI века. Каждый выезд после прыжка был зафиксирован так четко, жестко и монументально, словно в этот момент Тило замирал на моментальной фотографии.

Когда над Кортиной смолкли последние яростные, оглушительные и победные звуки ударов литавр, Тило Гутцайт замер в финальной, гордой позе посреди катка. Он стоял, тяжело, прерывисто дыша, а на его шее бешено и крупно билась синяя жила. Весь стадион несколько долгих, бесконечных секунд сидел в абсолютной, гробовой, оглушительной тишине, просто не в силах переварить и осознать увиденное зрелище.

Американские и британские арбитры сидели, переглядываясь между собой, их лица были каменными, но в глазах читалось то самое понимание, которое я научился распознавать у профессионалов — понимание того, что партия проиграна. Куратор американцев Майклсон в первом ряду трибуны медленно, методично сломал свою дорогую сигарету пополам. Американский план превратить наших ребят в блеклый фон с треском провалился на первой же минуте турнира.

Американский судья попробовал было по привычке потянуться к ручке выставляемого балла, чтобы занизить оценку «красному немцу», но главный арбитр ИСУ, понимая, что весь каток и тысячи зрителей видели этот безупречный, космический прокат, предостерегающе и жестко покачал головой. Против такой чистоты ложь была бессильна.

Оценки за технику на огромном световом табло заставили застывший зал дружно ахнуть:

5,9; 5,9; 5,9.

Немецкий порядок и советский расчет выдали свой первый идеальный, безупречный результат, заставив чехов и поляков на трибунах испуганно, с нехорошим предчувствием переглянуться.

Мужской ледовый триумф. Игорь Перцев.

Следом за Гутцайтом под оглушительный, победный и громоподобный рев советской делегации, размахивающей кумачовыми флагами, на лед Кортины буквально ворвался двадцатилетний ленинградец Игорь Перцев. Мой подопечный катался под монументальную, величественную, в клочья разрывающую душу «Богатырскую симфонию» Александра Бородина. Это была чистая, первозданная, глубинная русская мощь, помноженная на прецизионные, космические технологии будущего. Едва оркестр выдал из динамиков первые раскатистые, тяжелые, тревожные и давящие аккорды меди, как Игорь прямо с места, без всяких лирических па, рванул в запредельный, ураганный и яростный разбег, заставляя трибуны затаить дыхание.

У самого бортика Анатолий Тарасов азартно, до хруста потер широкие ладони, его глаза горели хищным, победным блеском:

— Смотри, Володя, как парень пошел! Наш ленинградец! Настоящий богатырь, Илья Муромец на льду! Сейчас он им покажет, где раки зимуют, в бараний рог этих чистоплюев сотрет!

Рядом Станислав Жук внимательно, прищурившись, вглядывался в каждое микродвижение Перцева, качая дорогой, тяжелой инженерной головой:

— Да, Володя, твои титановые микрорессоры — это просто космос, научная фантастика. Парень идет по катку на запредельном ходу, а коньки вообще не вибрируют, лезвие сидит как влитое. Они всю страшную отдачу от прыжка съедают, амортизируют в ноль. Американцы на своих жестких фрезерованных железках после такого плотного проката суставы годами лечить будут, инвалидами станут, а наш Игорь как по пуховому матрасу бежит.

Титановые стаканы коньков Перцева, напечатанные в Дивногорске методом послойного лазерного синтеза в атмосфере чистого, инертного аргона, на сложнейших прыжках действительно творили настоящие чудеса. Игорь заложил крутой, агрессивный вираж через всю капризную ледовую площадку, на огромной скорости перешел на ход назад-внутрь и пошел на затяжной тройной риттбергер.

Фаза отталкивания, мощнейший, взрывной выброс мышц бедра — и скрытые в металле титановые стаканы сработали как идеальные автомобильные рессоры. Толчок! Парень буквально взмыл над деревянными бортами олимпийской площадки на рекордные, немыслимые сорок сантиметров. На какую-то сюрреалистическую, пугающую и совершенно невозможную долю секунды Перцев полностью завис в воздухе в верхней мертвой точке, словно преодолевая все известные науке законы земной гравитации!

Многотысячные трибуны Кортины хором, испуганно и восхищенно ахнули, а кто-то из французских спортивных репортеров в ложе прессы даже вскочил со своего места, едва не опрокинув пишущую машинку.

В воздухе Игорь закрутился с плотностью и бешеной скоростью стального веретена. Три быстрых, кристально чистых и геометрически безупречных оборота. Приземление вышло невероятно мягким, пружинящим, без единого колебания корпуса, лишнего взмаха рук или малейшей помарки. Выехав, Игорь шел по льду, словно литая стальная статуя, демонстрируя царственную стать.

Скорость его хода по кругу была настолько бешеной, ураганной и пугающей, что западные операторы с тяжелыми пленочными телекамерами физически не успевали поворачивать свои массивные объективы, ловя в видоискатели лишь смазанный, летящий силуэт советского атлета. Это был триумф новой биомеханики.

На финальном, заключительном вращении Перцев закрутил такую сумасшедшую, свистящую скорость в низком волчке, что срезанная ледяная крошка веером полетела прямо на судейский стол, заставив арбитров ИСУ инстинктивно прикрыться блокнотами. Игорь в пух и прах разорвал капризный, подтаивающий лед Доломитовых Альп, намертво, свинцовым весом закрепив за нами абсолютное лидерство в олимпийской турнирной таблице.

Чехи и поляки на трибунах сидели с серыми, растерянными лицами, отчетливо понимая, что весь их предтурнирный кулуарный скепсис про «случайное везение русских в пятьдесят третьем году в Давосе» прямо сейчас вдребезги разбивается