Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

заговор. Куратор ЦРУ Майклсон, зажав под мышкой пухлую кожаную папку, спокойно, методично инструктировал судейскую панель из США, Франции и Великобритании. Его лицо было каменным, но в глазах читалась та самая холодная, расчетливая решимость профессионала, который понимает: партия проиграна, но война не окончена.

— Джентльмены, — вполголоса говорил он, жестко глядя в глаза главному арбитру ИСУ. — Лэнгли требует от вас абсолютной жесткости. Нам нужен реванш за провал нашей разведки с титановым телефоном. Русские и их новые немецкие союзники не должны получить здесь ни одного высокого балла. Придирайтесь к малейшей помарке. Ищите неровности в шагах, занижайте оценки за артистизм. Американка Тенли Олбрайт и наши одиночники обязаны забрать это золото. Если вы отдадите им лед, Вашингтон этого не забудет.

Судьи согласно и покорно кивали, пряча карандаши в карманы. Капкан был взведен. Западные арбитры приготовились топить любого, на ком нашит кумачовый герб СССР. В кулуарах судейского комитета ИСУ перед самым началом мужского одиночного турнира разыгрывалась циничная шахматная партия. Куратор ЦРУ Майклсон лично настоял на том, чтобы жеребьевка была скорректирована: объединенную советско-германскую команду пустили на лед первыми, в самой ранней группе участников.

Замысел американцев был прост и по-буржуазному прагматичен: западные стратеги искренне рассчитывали использовать наших парней как серый, блеклый и провинциальный «фон». По их плану, тяжелые и неотесанные «русские медведи» в мешковатых трико должны были послужить идеальной контрастной декорацией, на которой американские одиночники во главе с фаворитами Белого дома будут выглядеть по-королевски великолепно, изящно и недосягаемо. Капкан казался американцам безупречным. Они были уверены, что первыми же оценками зададут нижнюю планку, выше которой судейская панель наших ребят уже не поднимет.

Я вошел в нашу прохладную раздевалку. Спортсмены мгновенно подобрались, вытягиваясь в струну и ловя каждое мое слово. На лавке затягивал шнурки Тило Гутцайт, его пальцы слегка подрагивали, но взгляд был упрямым. Рядом Игорь Перцев хмуро баюкал в ладонях свои коньки, проверяя заточку лезвия большим пальцем.

— Все эти холеные скептики на трибунах сейчас жадно ждут, что мы упадем лицом в лед. Чехи и поляки шепчутся за нашими спинами, что мы — временщики, которым просто повезло. Они приехали смотреть на наши слезы. Так вот, слушай мою команду: показать им сегодня, как на самом деле работает сибирский порядок. Жестко натянуть носки, держать спину до звона в позвоночнике, голову вверх. Вышли на этот лед и разорвали их мир в клочья. Нам не нужны их судейские подачки. Мы заберем свое золото так, чтобы эти крысы в пиджаках даже пикнуть не посмели. За работу, мужики. С богом.

Мужской ледовый триумф. Тило Гутцайт.

Мужской олимпийский турнир открывал семнадцатилетний Тило Гутцайт, официально представлявший теперь Германскую ССР. Едва диктор надрывным, раскатистым и гулким эхом выкрикнул его фамилию по стадиону, как огромная чаша Кортины буквально захлебнулась в яростном, оглушительным и злом свисте. Капиталистическая публика Западной Европы, затянутая в дорогие шерстяные пальто и меха, не прощала того, что пресса уже окрестила «тевтонским предательством». Для них этот парень из Дрездена был изменником, перебежчиком и ренегатом, променявшим пресловутые «европейские ценности» под крылом НАТО на сталинский сибирский паек и закрытые лаборатории за Уралом.

В ложе прессы американские и британские репортеры уже довольно потирали руки, плотоядно оскалившись и держа пальцы на клавишах тяжелых пишущих машинок «Ремингтон». Они были заранее готовы вбить в газетные строчки вечерних выпусков разгромные, полные желчи слова: «полный крах красного немца на олимпийском льду».

Тило медленно, словно экономя каждое движение, скользнул к самому центру площадки. Лицо парня в этот миг было абсолютно белым, неподвижным и суровым, словно обтесанный ветрами дивногорский гранит, а челюсти были сжаты так сильно, что на бледных щеках явственно ходили жесткие, бугристые и напряженные желваки. Каждым нервом он чувствовал этот давящий, вибрирующий, искренне ненавидящий ритм трибун, который физически, будто свинцовая плита, прижимал его к ледовому покрытию. Ледяной, колючий воздух Кортина-д'Ампеццо обжигал легкие, заставляя молодое сердце биться в бешеном, сумасшедшем ритме.

Тило замер на синей стартовой отметке. Из-за бортика, сжав пальцами деревянные перила, я коротко, веско кивнул ему, на секунду поймав его блуждающий, воспаленный взгляд. Этот короткий контакт сработал как предохранитель. Тило глубоко, со свистом вздохнул, его плечи расправились, а спина натянулась струной. Коньки Гутцайта «М-2», рожденные в стерильных вакуумных литографических цехах секретного «Красноярска-26», замерли на синей стартовой отметке. Тишина над катком на мгновение стала звенящей, почти осязаемой.

И в ту же секунду над притихшей, замершей в ожидании ареной с ураганной, рваной, дикой и яростной силой грянули первые тяжелые, бьющие по барабанным перепонкам аккорды «Танца с саблями» Арама Хачатуряна.

Немец сорвался с места с такой бешеной, хищной и неестественной скоростью, что американский арбитр в первом ряду судейской ложи инстинктивно отпрянул назад, едва не выронив кожаный судейский блокнот ИСУ на колени. Это не был привычный для ленивых пятидесятых годов плавный, вальяжный, декоративный и неторопливый бег — это был агрессивный, ураганный штурм, ледовая атака на вылет. Набор максимального, пугающего хода занял у Тило всего три мощных, глубоких шага, от которых лед под ним со свистом и треском разлетался мелкой хрустальной крошкой.

Титановые лезвия коньков, вырезанные сибирскими лазерами в атмосфере чистого аргона, издавали на крутых, затяжных виражах странный, высокий, ни на что не похожий металлический гул, больше похожий на пение снаряда. Встроенные внутрь титанового стакана конька пьезоэлектрические датчики в реальном времени, за микросекунды, компенсировали малейшую паразитную вибрацию капризного, подтаивающего под мощными лучами прожекторов альпийского льда, намертво, словно на рельсах, удерживая фигуриста на крутом, запредельном ребре. Гутцайт шел по катку, как новейший немецкий штурмовой танк, прорывающий оборону противника.

Шла первая минута сложнейшей, перенасыщенной элементами программы. Глубокий, чистый переход на ход назад по длинной, звенящей дуге через всю центральную ось ледовой площадки. Тило жестко, до хруста в суставах, зафиксировал спину, намертво сгруппировал руки у груди и мощно, с дикой, первобытной силой толкнулся с наружного ребра левого конька. Внутренний монолог Гутцайта в этот миг отключился полностью — в его голове больше не было страха, политики и ревущего стадиона, там работали только два года адских, изнурительных тренировок в Сибири и строгие математические формулы Ворона. Прыжок!

Парень взмыл в воздух под самые стальные фермы купола манежа, вызвав дружный вздох трибун. Один оборот, второй, третий... Корпус в воздухе замер намертво по идеальной, безупречной вертикальной оси вращения, выверенной на нашей супер-ЭВМ БЭСМ-2. Это была плотная, монолитная, фантастическая группировка, в