Отложенное взросление - Яна Яжмина

– Спасибо. Как у вас с Марком?

– А у вас?

– Да не могла я через него Женю предупредить, я правила только тут узнала, ну и подумала, что какой-то план есть…

– Марк меня встретил, цветы подарил. Ревновать будешь?

– Кир, ну дурная! У меня тут времени нет ни на Марка, ни на Маркса, ни на Энгельса! Мы с ним у автомата газировки фотографировались, он отправлял тебе фотокарточку? Ее напечатать тут – целая эпопея!

– Да, спасибо, он отправил. Только подписать не удосужился.

– Нам удалось тебя удивить?

– Еще как.

Глава 7

Жизнь в резиденции похожа на жевательную резинку. Сначала разглядываешь на витрине красивую упаковку, копишь деньги, чтобы купить. Бежишь в киоск, едва насчитав нужную сумму. Принюхиваешься, боишься открыть, случайно надорвать обертку. И вот долгожданный фруктовый вкус. А может, мятный. Кому как нравится. Смакуешь, причавкиваешь. И вроде вот оно, то, о чем так долго мечтал. Но с каждой секундой удовольствие ускользает. Несколько минут, и во рту безвкусная резина. А в кармане или в книжке остается красивый, но изрядно затертый фантик. Сносно, но никак. А потом, совершенно внезапно, от безвкусности начинает тошнить. И вот ты уже красный, беспомощный, проклинаешь тот миг, когда начал откладывать на нее деньги. В моем случае тошнота стала самой меньшей бедой. Но жевательную резинку хотя бы можно выплюнуть.

С какой тоской смотрела я на КПП! С каким сожалением наблюдала за новобранцами, особенно теми, кто приехал досрочно! Знала бы я, что ждет меня в последний год в этом загоне.

Если раньше счет шел на дни, а иногда на часы, если мгновенно всё могло измениться, перевернуться, сломаться или, наоборот, преобразиться, то теперь… Здесь ничего не менялось годами. Как прошли десять лет? Однообразно.

Первомай – показательные выступления, соревнования. Девятое мая – трансляция столичного парада на большом киноэкране, установленном по случаю на главной площади. Мы еще называли эту дату «день без газировки», потому что автомат отключали и от освободившегося кабеля питали проектор.

Потом нас увозили на картошку. Чуть свет – грузовик туда. Вечером привозили обратно. И так до конца месяца. Единственное, в конце мая в учебном корпусе экзамен, а как к нему подготовиться в полях? А в начале лета приезжала свежая кровь. Июнь и июль на контрасте с остальными месяцами можно описать словом «приятно», ведь после занятий мы ходили на озеро. Да и в целом у всех настроение какое-то умиротворенное.

Первый год я переживала, что не смогу попасть в те секции, которые себе выбрала. Но, оказалось, списки формируются задолго до нового заезда. Так что со второго года я поступила туда, куда хотела.

В начале осени нас снова вывозили: мальчишек на стройку, а нас на сбор урожая. Не могу сказать, что наша работа была физически легче. Но моя травма постепенно забывалась, я осталась в хорошей форме. К слову, с двумя десятитысячными значениями мне было достаточно просто посещать выбранные дисциплины. Такого старта с лихвой хватит, чтобы получить рабочий допуск высшей категории.

Вообще лето было глотком свежего воздуха не только из-за климата. Как же мне надоела наша форма. Осенью и весной нам выдавали серые костюмы с подкладкой из флиса. Кофта на молнии, штаны на резинке. Серые хлопчатобумажные футболки – по две на неделю. В субботу, банный день, обернувшись полотенцем, мы выстраивались в очередь на склад. Грязную одежду принимали и выдавали чистую. С одной стороны, это удобно. Особенно с учетом того, что в субботу еще и танцы. Все были в чистом. С другой, две футболки на неделю при физических нагрузках – никуда не годится. Так что стирали сами, протягивали веревку между кроватями и сушили, чтобы никто не видел. Так вот, осенью и весной всё серое. Зимой черные пуховики, черные шуршащие штаны, под них (для помещений) черные прямые брюки, серая майка и серый свитер. А вот летом наконец в одежде появлялся белый цвет. Белая футболка, белая ветровка, черные шорты до колен и серые брюки на случай резких похолоданий. А холод был беспощаден.

– Я не хочу в больницу! – Ленка задыхалась от кашля.

– Девочка, тебе нельзя тут оставаться. – Глядя на градусник, тетя Вера сочувственно поглядела на мою соседку. Та буквально вжалась в матрас. Второй ярус, кровать у окна. И сильный ветер на прошлой неделе.

– Но я… кх, кх, кх.

– Вот именно. Обратилась бы раньше, когда не было такого жара… А теперь только госпитализация. У меня даже таблеток нужных нет. Я ничего не могу поделать. Ты тут загнешься.

– Но…

– Жить хочешь? – Тетя Вера была серьезной.

– Вот именно, я жить хочу! Жить, а не проживать!

– У тебя нет выбора, детка, прости.

Мы слышали их разговор, стоя в коридоре, вдоль стен. Потом нас и оттуда погнали, пришлось сидеть в холле первого этажа. В комнату возвращаться до отбоя запретили. Санитары привезли несколько ламп для кварцевания, а нас посадили вокруг «Солнышка». Под строгим контролем тети Веры мне и всем моим соседкам пришлось высидеть перед КУФ, аппаратом с коротким ультрафиолетовым излучением, по пять минут с каждой насадкой: для одной ноздри, для второй и для горла. А за Ленкой вскоре приехал медицинский бобик. Я видела такой всего несколько раз. И каждый раз сочувствовала тем, по чью душу он явился.

* * *

– Вера Аркадьевна, а можно вопрос?

– Да, Кира, что такое?

Я пришла показать ногу. Согласно предписаниям, мою травму нужно было держать на контроле и, если я буду неосторожна, отправить на лечение. Отца рядом не было, я посещала спортивный комплекс без фанатизма. В моем арсенале была стрельба, бассейн и тренажерный зал. Но бегать всё равно приходилось каждое утро, на комплексе гимнастических упражнений, который нам централизованно проводили в холле столовой с сентября по май.

– Вы когда-нибудь были в санаторной зоне?

– Была, но только в первый год работы, нас возили туда на практику.

– Оттуда кто-нибудь возвращается?

Тетя Вера помрачнела.

– Ты сама знаешь, Кира.

– А как там?

– Палаты, таблетки, дорожки для прогулок, просмотр фильмов по вечерам. Что ты хочешь услышать?

– Да нет, я поняла.

Каждый раз, приходя на осмотр, я обещала себе, что спрошу о Женьке. Но никак не решалась. Знала, разговор будет еще тяжелее, чем о санаторных. Неловко будет. И страшно. Веру Аркадьевну любили. Кажется, она была единственным взрослым, кто проводил с нами дни и ночи. Профессора отрабатывали часы и сразу же