Системный рыбак 18 - Сергей Шиленко

Последние слова съел гул, а приток продолжался.

Оба моря наполнились и перестали принимать силу. Пустота всё шла, оставалась серой и скапливалась в море души, где крутилась собственная воронка. С каждым оборотом она втягивала больше Пустоты и от этого вращалась ещё быстрее. Края воронки уже подбирались к стенам моего внутреннего мира.

Снаружи толща зала впервые за все дни пришла в движение. Русла сорвало с привычных мест, и всё серое вокруг потекло ко мне, сходясь над кругом широкой спиралью.

Вскоре зала перестало хватать. Толща прибывала сквозь стены и камень сплошным напором со всех сторон, конца которому видно не было. Сюда шёл весь Исток или даже больше? Проверять было некогда и нечем. Живые картины в нишах тускнели одна за другой: воронка вытягивала силу, питавшую формацию. Камень вдоль канавки круга щёлкнул и разошёлся трещиной. Со свода потянуло каменной пылью. Гул проходил уже по самой скале, и та отзывалась снизу вверх натянутой струной.

Дина прижалась к стене, накрыв лапами сгусток. Рядом дребезжало о камень древко остроги.

— … слышишь меня? — Вульфрам подался ко мне, пытаясь перекричать гул. — Удерживай её! Держи!

Слышу и именно этим занят.

Внутри становилось тесно. Море души гудело от напора, по краям пошла резь. Воронка распирала пространство, которому некуда было расти, и с каждым оборотом боль усиливалась. Ещё немного, и меня начнёт рвать изнутри.

Первым делом я попробовал перекрыть вход, однако воронка тянула уже не через одну ладонь, а сквозь всё тело разом, каждой костью. Пальцем прорванную запруду не заткнёшь.

Перекрыть не можешь? Ладно, тогда направляй.

Водоворот Глубин. Исходный и старый, который я крутил по памяти задолго до любых слияний и Циклонов. Кнопка умерла вместе с Системой, зато при мне остался рисунок: осевая спираль с отводными рукавами. Помнил и то, как её повороты совпадали с дыханием. Руки сами повторили жест, разученный ещё с первым Водоворотом.

Поверх бешеной воронки я начал выкладывать рисунок. Вёл его виток за витком, дыханием задавая ход и волей прижимая каждую петлю к месту, пока та не приживётся.

Первый виток сорвало сразу. Второй продержался пару секунд; только с третьей попытки рисунок начал закрепляться.

Воронка дёрнулась и пошла по заданной спирали. После двух оборотов резь по краям моря души немного стихла. Поток раздулся, набрав силы, и попытался смыть рисунок целиком. Я наложил его снова, выдерживая прежний ритм, петля к петле.

Я заставлял поток повернуть, а он тянул в прежнюю сторону, всё сильнее. Со свода сыпалась пыль. Камень гудел так, что я больше не слышал Вульфрама.

На десятом витке удалось поймать ритм. Рисунок приживался быстрее, чем воронка успевала его смывать, и боль по краям моря души стала слабее. На двенадцатом поток рванул и смыл сразу три витка. От боли в глазах потемнело. В ответ я выложил четыре новых.

Держу. Пока держу.

* * *

Тремя ярусами выше Эр’сан полулежал на подушках в доме своей семьи, не торопясь заканчивать историю о верховом.

— Уже три дня, — посылал он, покачивая чашу с тёплым настоем. — Всё это время он сидит в круге и следит за каплей. Стоит отвернуться, она умирает, тогда человек собирает новую и начинает опять. Ни разу его капля не прожила дольше собственного взгляда. Детёныш держит больше уже в первый год.

Друзья отозвались насмешливыми посылами. Эр’сан довольно откинулся на подушки.

— И этого человека Круг пустил в Исток, — отозвался кто-то с дальнего края стола. — Ещё и дал допуск на несколько суток.

— Потому я и говорю: Круг зря ему уступил, — Эр’сан отпил из чаши. — Верховой решил стать пустым, старшие захотели посмотреть. Он всё равно с Пустотой не сроднится, просиди хоть год или десять: она выбирает своих при рождении, упрямство тут бессильно.

— Ты ему так и сказал? — Сосед слева придвинулся к Эр’сану, ожидая продолжения.

— Выразился мягче, — Эр’сан усмехнулся, ставя чашу на стол. — Посоветовал поберечь время Истока, а в ответ услышал, что он научится. Упрямый. Тут уж с ним не поспоришь. Из такого вышел бы толк, родись он с пустым морем вместо полного.

Смешки снова прокатились по комнате.

Чаша вдруг поехала по столу. Эр’сан придержал её, подумав, что сам задел столешницу, но затем двинулись остальные. Стены дрогнули, настой пошёл мелкой рябью, посуда на полках задребезжала в голос.

Эр’сан осёкся. Свободная Пустота, всегда разлитая по дому тонким слоем, пришла в движение и потянулась вниз, сквозь пол и камень.

Наружу выбегали уже без посылов.

На улице было полно народу, и все смотрели в одну сторону. Вниз.

Над нижними ярусами вращалась серая воронка во весь провал. Её рукава шириной в добрую улицу уходили сквозь камень под нижние жилые ярусы, а толща над Гротом проседала к ним, как небо, решившее стечь в дыру.

Светящиеся грибы гасли волной от нижних ярусов вверх. Следом начали сдавать светильники. У соседнего дома просел и замер грузовой подъёмник, торговые огни вдоль улицы тускнели на глазах. Всё, что питалось Пустотой, отдавало её воронке.

Темнота ползла снизу вверх, и в ней зажигались редкие ручные огни. Кто-то из старших уже уводил семью в глубину дома, подальше от края. Стража на мостках вцепилась в перила, глядя туда же, куда все. Воронка провернулась снова, и по Гроту прошёл незнакомый Эр’сану звук: из толщи горы поднялся глубокий каменный вздох.

— Что творится там, внизу? — Кто-то у перил вытянул шею, заглядывая под мостки, и послал вопрос на всю улицу. — Под нижними ярусами?

Эр’сан молчал. Под нижними ярусами находился Безмолвный Исток, в учебном круге которого сидел оставленный им верховой. Один, с каплей, умиравшей от каждого поворота головы.

Насмешка сходила с его лица. Губы ещё несколько секунд сохраняли улыбку, затем плотно сжались. Человек, чья капля умирала от поворота головы, теперь тянул через себя Пустоту всего Грота.

Этот человек либо погибнет, разорванный входящей в него силой, либо выживет, и тогда на стеле придётся вырезать новую отметку. Обе мысли одинаково не нравились Эр’сану, каждая по своей причине.

— Куда ты собрался? — Один из друзей шагнул ему вслед, растерянно оглядывая улицу.

Не оборачиваясь, Эр’сан бежал к спуску.

* * *

В это время на поверхности, у восточной гряды, было почти темно. Сине-серебряная дымка Провала едва тлела над камнем,