Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

Милостью Неба, Великий Герцог Идаволльский Леандр.»

Спрятав письмо, Тэрл задумался. Восстание. Гражданская война. Большую часть своей жизни Герцог Леандр потратил на то, чтобы подобного никогда не произошло. И почти всю свою жизнь Тэрл помогал ему в этом.

Теперь же времена изменились, и гражданская война больше не казалась худшим, что может случиться. Владыки были угрозой гораздо большей. Угрозой существованию всего мира.

А это в свою очередь значило, что несмотря на скорую войну с Иллирией, Тэрл должен был, по сути, дезертировать, чтобы затем ударить в спину своему сюзерену. Бесчестно. Недопустимо. Немыслимо.

И необходимо.

Что ни выбери в такой ситуации, с какой-то точки зрения это будет изменой. Или изменой Герцогу, которому он присягал. Или — Герцогу, которому только предстоит присягнуть.

Но ведь командующий верен не только Герцогу. Именно поэтому Тэрл не попытался помешать Амброусу вывести войска из Миссены: верность своим людям возобладала. Однако теперь выходило, что нарушив приказ Герцога, они выпустили джинна из бутылки. И вот, в результате под ударом оказался весь Идаволл. Леандр Идаволльский был не тем, кто преувеличивал угрозу понапрасну. Если он сказал, что возвращение Владык несет лишь уничтожение, то это действительно так.

А благо Идаволла все же на первом месте.

Страна важнее чести. Страна важнее жизни.

Представление началось на закате.

Представление. Да, именно так оно все и выглядело. В культурной программе: проповедь, коронация, казнь. Наверное, такой набор звучал даже по-своему забавно. Но, уж конечно, не для той, кого должны казнить.

На главной площади собиралась толпа. Люди, самые обычные люди, не адепты и не заговорщики, выкрикивали хвалу в адрес Амброуса и Ильмадики, а также проклятья — в адрес Ланы. Это было несправедливо. Вопиюще, до слез несправедливо.

Будучи эмпатом, чародейка буквально захлебывалась в потоках их ненависти. Слезы душили её, хотелось спрятаться от чужих глаз, — но ей этого, разумеется, никто не позволял. Девушку крепко привязали к столбу, под которым уже был разложен хворост, и вдобавок сорвали платье, — что прибавило к проклятьям и оскорблениям несколько сальных комментариев на тему достоинств её фигуры.

Не сказать чтобы от этого ей было сколько-нибудь приятнее.

Проповедь Лана почти не слушала. Так, между делом отметила, что даже официальная Церковь полностью подчинилась Владычице. Архиепископ открыто заявил, что Ильмадика — это и есть Господь Бог. И несмотря на абсурдность такого заявления, толпа приняла его на ура, разразившись приветственными криками.

Лана же старалась гнать от себя мысли о том, что ей уже холодно стоять неглиже на продуваемой ветрами площади. Человеку, которого скоро должны сжечь, о таких вещах лучше не думать. Лучше вообще ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Так легче. Так легче умирать.

Владычица выступала на трибуне. Обряженная в белое с золотом, прекрасная, сияющая, — она действительно походила на божество. Она провозглашала, не скупясь на откровенную лесть, что идаволльцы, богоизбранный народ, своей отважной борьбой как против проклятых колдунов-эжени, так и против слуг Лефевра заслужили её благосклонность. И теперь она готова оделить их своей милостью.

И никто не смел усомниться в её словах. Даже сама Лана поймала себя вдруг на том, что слышит не столько то, ЧТО она говорит, сколько то, КАК. Уверенно. Властно. И в то же время — неуловимо притягательно.

С такой интонацией Владычица могла говорить хоть «бла-бла-бла», и люди считали бы это божественной мудростью.

После проповеди на трибуну выступил Амброус. Весь в черном, каким-то образом он умудрялся держаться так, что не возникало сомнений: это не попытка казаться крутым (каковое впечатление производил черный наряд, к примеру, на том же Килиане), а траур по трагически погибшему отцу.

От лицемерия этого образа Лану едва не стошнило.

В руках адепт сжимал бронзовый венец с красным яхонтом — герцогскую корону Идаволла. Встав перед Ильмадикой, он спокойно, сохраняя сдержанное достоинство, опустился на колени.

— Моя Госпожа, — пылко заговорил он, — От имени всего своего народа я присягаю Тебе на верность. Да будет Идаволл служить Тебе и славить Тебя… вечно.

Лана отметила, что стоявший в толпе Тэрл на этих словах еле заметно поморщился. Возможно, командующий гвардией остался единственным, кто не поддался общему безумию? Кинула на него девушка полный надежды взгляд, но Тэрл просто отвернулся.

— Ты достоин править, Амброус, — мягко и как-то… игриво сообщила Ильмадика, — И я наделяю тебя таким правом.

Возложила она на голову адепта взятый из его рук венец с красным яхонтом.

— Встань же, Амброус, Первый своего имени… Король Идаволла и всего Полуострова!

Толпа пораженно умолкла. С самого Заката Владык не было в мире ни одного короля. Крупнейшими государствами Полуострова были два герцогства — Идаволл и Иллирия. Окружали их множество вольных баронств, графств и торговых республик. Несколько государств звались княжествами, — притом по размеру и влиянию несильно они отличались от графств. Объявление Идаволла королевством, да еще и соединенное с претензией на власть над всем Полуостровом, были чем-то… невероятным.

Невероятным и страшным.

— Я буду достоин этого титула, моя Госпожа, — ответил Амброус, поднимаясь на ноги.

Лана ощутила еле уловимый аромат магии. Магии, похожей на магию адептов, но несравнимо более тонкой и сложной, — все равно что плетение паучьего шелка рядом с железным ломом.

— Я читаю в твоей душе, — сказала Владычица, возлагая ладонь на плечо мужчины, — Ты благородный человек, король Амброус. Помыслы твои чисты, а доблесть безгранична.

Интересно, Лана была единственной, кто заметил, что жест, которым она дотрагивается до него… Несколько более чувственен, более эротичен, чем можно было ожидать между Богом и королем?

— Я дарую тебе силу — силу раскрывать другим Свет и величие своей души. Пусть все видят, кто ты есть, и пусть благоговеют пред твоим божественным правом.

И в то же мгновение облик Амброуса изменился. Его трансформация была совсем не такой, как у Килиана. Колдовской облик Килиана был прекрасным, завораживающим, но в первую очередь пугающим; чем-то ученый походил на хищного зверя. Амброус…

Амброус был похож на ангела. Самого настоящего. Из его спины, прорывая одежду, вырвались два широких, могучих белых крыла. Натянулась рубашка, слишком тесная для мускулатуры, достойной античного полубога. Волосы, и без того светлые, засияли, как чистое золото под лучами яркого полуденного солнца. Слегка изменилось и лицо, став каким-то нечеловечески прекрасным. В глазах загорелись два нестерпимо-ярких лазоревых огня, что казалось, проникали в самую душу.

— Да… — тембр голоса тоже изменился, став на удивление мелодичным и каким-то