Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

Когда они были друзьями, она могла держать его на расстоянии словом. Но теперь она в его власти. Беспомощна. Отдана на милость победителя.

Впрочем, даже это было еще не самое страшное. Быть изнасилованной ужасно, но даже после этого женщины иногда оправляются. Иное дело — то, что случилось с той служанкой. Или с Джавдетом. Или с теми чернокожими рабами, что, в изобилии захваченные в Миссене, сопровождали «новую знать».

Кто-то из них сохранил большую часть своей личности. Кто-то меньшую. Но мог ли хоть кто-то из них сказать, что и вправду остался собой?

В глазах Килиана то, что он делал, было гениально. Но он, кажется, совершенно не понимал, насколько это чудовищно.

Рано или поздно это ждет и Лану. Да. Она помнила, что сказала Владычица. Он должен был «раскрыть ей глаза на их истину». Килиан принял это условие, — возможно, искренне считая, что сможет сделать это без помощи колдовства. Но это ведь неправда. И рано или поздно он все-таки сделает из чародейки безвольную игрушку в своих руках.

Потому что одной очень важной вещи ученый совершенно не понимал. Одной-единственной вещи, из-за которой никогда не сможет Лана принять «истину» Ильмадики.

Он не понимал… Что для Ланы не было никакой разницы между тем, что сотворил он с той несчастной горничной, и тем, что сотворила Ильмадика с ним самим. Даже если Владычица не колдовала над их разумом напрямую, суть от этого не меняется. Раб есть раб. Но не так страшно считаться рабом официально, как быть рабом в своей душе.

Она никогда не станет такой, как он.

Лучше смерть.

Килиану тоже не спалось.

Тяжелые, безрадостные мысли сплошным потоком лезли в его голову, как муравьи из разоренного муравейника. Периодически тело само собой переходило на несколько секунд в демоническое обличье и возвращалось обратно, — и хоть трансформация и не была болезненной, это раздражало, как будто необходимость вновь и вновь напрягать и расслаблять мышцы.

Килиан думал о делах, которые не успел разрешить сегодня и которые предстояло доделать завтра. Несмотря на то, что поддержкой Церкви им удалось заручиться, способ, которым они это сделали, привел к появлению множества раскольников. Граф Роган Д’Висс сбежал, и Йоргис не только не смог поймать его, но и привлек ненужное внимание размахиванием щупальцами перед толпой. Закон о передаче осужденных преступников в руки науки буксовал: Эрвин, разозленная на отказ помогать в укреплении её положения, целенаправленно ставила палки в колеса, вновь и вновь находя моменты, требующие тщательного обсуждения. Армия Халифата хоть и была отброшена, но осталась на юге Миссены и несомненно доставит еще немало хлопот. Все это беспокоило его…

— Врешь.

Эту фразу Килиан сказал себе вслух. Это все были проблемы, но для ученого проблемы были всего лишь тем, что следует решать. Никогда в жизни не терял он сна из-за того, что можно завтра решить умом, логикой и чародейством, — средствами, в которых он был уверен.

Совсем иное его беспокоило.

Сегодня Килиан пошел против Владычицы. Оспорил уже утвержденное ею решение. Да еще, что самое отвратительное, он не нашел ничего лучше, как сделать это привселюдно: глядя на его поступок, можно было подумать, что он намеренно пытается бросить тень на авторитет Ильмадики. Это было не так. К счастью, Владычица понимала это. Она простила ему его глупость. Но его грехов это не искупало.

Впрочем, правда ли он пошел именно против неё? Решение было утверждено ей, да, но это не было её решение. Это было решение брата. Уронить его авторитет…

Килиан споткнулся об эту мысль. Даже если уронить авторитет Амброуса и было приятно, это никак не отменяло того, что своим поступком он навредил общему делу. Недопустимо. Неприемлемо.

Но ведь Лана была невиновна. Ильмадика утвердила её казнь, потому что не было иного варианта, как прикрыть действия Амброуса. Может быть, в глубине души она даже рада была, что Килиан нашел хоть какой-то иной вариант. Ведь Ильмадика была справедлива, — чего нельзя было сказать о многих из тех, на кого она вынуждена была полагаться.

Решение, конечно, все равно не лучшее. Но все-таки…

— Врешь!

…все-таки, не это его беспокоило. Это был далеко не первый случай, когда Килиан оспаривал решения Амброуса, и никогда он не считал, что тем самым идет против Ильмадики. В конце концов, Владычица всегда ценила его интеллект и его решения. Она была единственной во всем мире, кто по-настоящему ценил его умение думать своей головой. И проявляя норов, предлагая альтернативы, он тем самым служил ей лучше, чем сделал бы он это, будь он безвольным исполнителем. Да. Он оставался ей преданным и надежным слугой. Совсем иное терзало его душу.

Лана.

Килиан превратил её в рабыню. Это было необходимостью: только так можно было спасти её от смерти или увечья и при этом не поломать планы Первого Адепта, решившего повесить на неё свои поступки. Да. Это было необходимостью. И все же…

…и все же что-то в нем видело в этом нечто большее, чем необходимость. Что-то откликалось на ситуацию сильнее, чем он хотел. Что-то темное. Что-то злое.

Что-то, что наслаждалось подобным положением вещей. Что-то, что мечтало о власти над желанной женщиной. Что-то, что безжалостно напоминало, как безнадежно вздыхал он по ней, пока она преданной собачонкой смотрела на его брата в ожидании малейшего знака любви.

Теперь Лана принадлежала ему. Эта мысль вцепилась в его мозг подобно клещу. И как ученый ни пытался вырвать ее из головы, помогало это ненадолго.

Именно эта мысль вызывала в нем столько похоти, что это вновь и вновь приводило к трансформации. И каждый раз, чувствуя прилив сил от изменившегося тела, Килиан хотел прямо сейчас пройти через две двери и овладеть чародейкой. Напором. Властью.

Силой.

И каждый раз он удерживался от этого. Килиан Реммен не был монахом: женскую красоту он всегда ценил. Но все-таки, и для него была черта, преступать которую он не собирался. Никогда. Это как горизонт событий черной дыры: перейдешь однажды, и уже не сможешь вернуться.

Никогда.

Именно такой чертой для него было — сломать женщину ради своего удовольствия. Тем более — ЭТУ женщину. Того, кто поступил бы так с Ланой, Килиан не простил бы, будь это даже он сам.

Особенно — будь это он сам.

Но обязательно