Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

Один за другим зеваки падали на колени перед «ангелом». В какой-то момент Лана поймала себя на том, что сама бы сделала то же самое, не будь она привязана в столбу. Хотелось пасть к его ногам. Хотелось каяться и просить прощения за то чудовищное преступление, что она совершила…

Чародейка тряхнула головой. Хватит. Это НЕ ЕЁ мысли. Это ложь! Чары! Какое-то колдовское воздействие!

Ведь она прекрасно знала, кто на самом деле убил Леандра.

Девушка поймала на себе взгляд Ильмадики. Не понравился ей этот взгляд. Какой-то он… даже не столько изучающий, сколько оценивающий. Не смотрят так на людей. Платье так выбирают. И даже для платья такой взгляд должен быть унизителен: сама Лана к своим вещам проявляла больше уважения.

— Время решить судьбу ведьмы, — напомнила Владычица, после чего перевела взгляд на своего «ангела», безмолвно передавая ему право принимать решение.

— Мой отец учил меня милосердию к побежденным, — начал говорить Амброус.

Его лазоревый взор упал на Лану, и отрешенный ангельский лик исказила еле заметная усмешка.

— Но теперь он мертв. Убит ведьмой. Убит из-за своей доверчивости. Отец думал, что сможет жить в мире с эжени. Я же говорю, что это невозможно. Ворожеи не оставляй в живых.

Амброус обвел взглядом толпу, жадно внимавшую его словам.

— Приговор: смерть. Через сожжение на костре. Привести приговор в исполнение немедленно. Помилуй, Богиня, её душу.

Лана огляделась в поисках хоть кого-то, кто усомнится, кто воспротивится. Хоть кого-то, кому решение короля покажется жестоким. Но везде, в каждом взгляде она натыкалась лишь на ненависть и откровенное злорадство.

— Сжечь ведьму!

— Ведьму — сжечь!

— Ведьме — пламя!

— Сожги её!

К столбу с привязанной к нему чародейкой подошел палач. Это не была зловещая фигура в черном кожаном балахоне и маске. Обычный, ничем не примечательный мужичонка среднего возраста, роста и телосложения, с невзрачными серыми глазами и короткими русыми волосами, одетый в простой, но добротный коричневый камзол. В руке, однако, он сжимал массивный горящий факел.

— Я невиновна, — сообщила ему Лана.

Разумеется, это не помогло. Да и не верила она уже, что что-то сможет ей помочь.

— Я слышу это каждый раз, — безразлично ответил палач.

Ноги девушки обожгло жаром, когда горящий факел поднесли к ним. Лана вздрогнула, — в меньшей степени от боли и в большей — от страха перед тем, что сейчас произойдет.

Сухой хворост весело затрещал, занимаясь пламенем. Чародейка закричала от боли, когда огонь лизнул ее ноги; даже магия больше продлевала мучения, чем реально защищала. И даже сравнительно безболезненно умереть от удушья ей не грозило: высушенный хворост почти что не давал дыма.

Лана не знала, сколько это продолжалось: боль заглушила восприятие времени. Но в какой-то момент она обнаружила, что… огонь больше не обжигает.

Посмотрев вниз, девушка обнаружила, что пламя жмется к земле и гаснет на глазах. Ноги её раскраснелись и пошли волдырями, но помимо боли, она ощутила и что-то еще. Какое-то странное чувство, будто каждую ее клеточку еле заметно тянет в разные стороны; она уже испытывала его, когда спасалась с обреченного корабля.

Так ощущалась хорошо знакомая колдовская сила.

Огонь погас.

— Я возражаю, — послышался уверенный, сильный баритон.

Толпа расступилась, — скорее даже шарахнулась, как от прокаженного. Вокруг темной мужской фигуры мгновенно образовалось пустое пространство. Толпа смотрела на её спасителя с ненавистью и ужасом, но тому это, кажется, даже нравилось.

Килиан Реммен стоял, гордо расправив плечи. Он заранее принял боевую трансформацию, и теперь, в противовес ангелоподобному Амброусу, походил на темного демона. Придворный псионик успел сменить свой обычный табард без герба на куртку из проклепанной кожи; шпаги-близнецы покоились в ножнах, но почему-то не возникало сомнений, что они окажутся в его руках быстрее, чем окружающие успеют о них подумать.

Ученый не отрываясь смотрел на Ильмадику, игнорируя всех остальных.

— Объяснись, Килиан, — потребовала Владычица.

Волшебный эффект произвел её голос: уверенность, с которой держался темный демон, пошатнулась на глазах, как будто на мгновение рассеялась переполнявшая его сила.

Однако он не отступил.

— Я возражаю против решения Его Величества, — твердо повторил ученый, — Я настаиваю на отмене казни этой женщины.

— Ты уже проявил к ней милосердие в свое время, — мягко напомнила Ильмадика, — И вот чем это закончилось. А теперь будь любезен, убери свое магнитное поле и дай палачу сделать его работу.

Килиан заколебался. Лана почти физически ощущала раздиравшую его внутреннюю борьбу. Несомненно, ученый прекрасно знал, кто на самом деле убил Леандра. Несомненно также, что не желал он потворствовать лжи.

Но столь же несомненно и то, что никогда он не остановился бы перед ложью во благо своей богини.

Ни перед ложью, ни перед казнью невиновного, ни перед чем-либо еще.

— Я признаю свою вину, — на какие-то секунды ученый запнулся, но затем его голос окреп и набрал силу, — Я, именно я виновен во всем, что произошло. Мои решения привели к смерти Великого Герцога Леандра Идаволльского. И лишь я должен нести ответственность за это.

— Твое раскаяние делает тебе честь, — кивнула Ильмадика, — Но не бери на себя больше, чем следует. Не твоя рука нанесла удар.

Килиан дернул плечом, — торопливо, как будто боясь передумать.

— Не моя. Но это неважно. Командир отвечает за солдата. Сюзерен отвечает за вассала. Хозяин отвечает за раба.

В его руке появилась шпага. Гвардейцы бросились вперед, заступая дорогу к своему королю, но все, что сделал псионик, это… перерубил веревки, стягивавшие руки девушки.

Лана бессильно осела в груду хвороста и дальнейший разговор наблюдала уже оттуда.

— Как герой Гмундна и Миссены… — начал перечислять Килиан, — Командующий войск Ордена… Жалованный барон и придворный псионик Идаволла… Я объявляю эту женщину своим трофеем, взятым в бою. За убийство Герцога она заплатит тем, что для эжени дороже жизни: своей свободой.

Чародейка пораженно уставилась на него, забыв даже о болезненно коловших её тело сухих ветках. Килиан… Как он мог так с ней поступить?

Неужели настолько плохо она его знала?

Не меньше неё удивлены были и окружающие. Рабство в Идаволле существовало на заре его существования, но уже столетия как считалось пережитком варварской эпохи, когда остатки человечества шли на любую жестокость, чтобы выжить. Использовав словесную формулу тех времен Килиан показал себя как отъявленный мерзавец, и даже те,