Мятежники Звёздного острова - Дмитрий Николаевич Овсянников

– В горных долинах хорошо прятаться, но невозможно жить долго, господин командор, – пояснили дону Карлосу старейшины. – Зимовать большому числу людей тем паче невозможно. Иначе их бы уже давно заселили. А новые дома строить некому.

В тот вечер горожане устроили пир – люди наконец смогли отпраздновать победу. Женщины и дети радовались, находя живыми и невредимыми своих мужей и отцов, каждый мужчина приободрился, ощущая себя если не героем, то удачливым человеком точно.

Весь вечер и всю ночь шел праздник – настоящий, не чета обманчивому в своем предписанном веселье Осеннему торгу. Повсюду горели костры, люди пели и танцевали так, будто не было ни бунта и пожара, ни восстания и битвы, будто отныне и впредь никому не грозили ни нужда, ни королевская расправа. Люди радовались – искренне и беззаботно, быть может, впервые за последние годы.

Горожане и раньше верили в дона Карлоса – сейчас же они готовы были носить командора на руках. В сопровождении капитанов он переходил от костра к костру – повсюду их встречали восторженные крики и приветствия. Сам дон Карлос чувствовал умиротворение – драгоценный дар, оценить который по достоинству может лишь тот, кто полжизни провел, чередуя в своей душе предчувствие беды с яростью схватки.

У подножия холма людей собралось не меньше сотни. Там, на возвышении, посередине обширного круга, освещенного высокими кострами, пела женщина. Иногда она аккомпанировала себе на лютне, но чаще передавала инструмент в руки старика-музыканта, а сама, не прерывая пения, начинала танец. Люди слушали, то затихая, то подпевая хором, рукоплескали каждой песне.

Приблизившись, командор узнал в певице донью Лауру. Высокая и статная, облаченная в простое темное платье, с густыми черными волосами, плащом ниспадающими на плечи и спину, бардэсса казалась кем угодно, только не простой женщиной. Грациозные движения, звучный голос возносили каждого, кто слушал пение, в удивительные, нездешние выси. Быть может, восторженный слушатель сравнил бы донью Лауру с поющим ангелом, но подобные слова были бы ошибкой – от красавицы-бардэссы не веяло холодом поднебесья, недоступного простым смертным. Она была земной, страстной, полной жизни. Речи Лауры, обращенные к людям между песнями, были исполнены достоинства, но лишены и тени надменности.

Донья Лаура пела удивительные баллады, прежде командору не доводилось слышать подобного. Он был готов поверить, что бардэсса объехала полмира, мало того, хранит в памяти не одно столетие и множество народов. В ее балладах звучали мотивы неведомого севера и дальнего юга, Эней уводил из разоренной данайцами Трои остатки своего народа, слоны Ганнибала упрямо шли через заснеженные перевалы Альп, среди густых лесов древней Иберии забытые герои сдерживали напор римских легионов. В Испанию хлынули полчища мавров, и доблестный правитель Валенсии Сид Компеадор поднял меч в защиту христиан – даже в смерти он вел своих воинов к победе. Но много раньше граф Энрике, прозванный Мореплавателем, ушел на тридцати кораблях в сторону заката из осажденной врагами Уэльвы. Он уберег своих людей от резни и открыл дотоле неведомый остров Исла-де-Эстрелла, стал первым государем Островного Королевства.

Но и для самых грозных событий донья Лаура находила столь светлые слова и нежную музыку, что сердца людей наполнялись радостью. Растворялись уже вошедшие в привычку ожесточение и тревога, и огромный мир за пределами Острова, и сам Остров, отягощенный королевской несправедливостью, виделись прекрасными и вечными, звали людей к жизни.

– Сеньора де ла Сьерра! – попросил кто-то. – Спойте нашу, любимую!

– Ту самую? – Донья Лаура удивленно подняла брови. – Стоит ли омрачать радостный вечер?

– Стоит, стоит! Не омрачит! – загомонили мужские голоса. – От этого не зарекаются!

– В прежние времена считалось, что, спев о смерти, можно обмануть саму Смерть! – рассудительно добавил добродушный приземистый бородач с раскрасневшимся лицом. – Костлявая не явится туда, где уже побывала!

– Ну что ж, – склонила голову бардэсса. – Быть по сему!

Медленным, печальным перебором зазвенела лютня. Донья Лаура запела, обводя слушателей взглядом.

Она пела о пяти несчастных, осужденных на смерть и повешенных. О том, как их мертвые тела, выставленные напоказ у дороги где-то за городом, неделями раскачивались на ветру – под палящим ли солнцем, под проливным ли дождем, под зимней ли метелью. О том, как вороны выклевали глаза мертвецов: «Мы не посмотрим. Мы бы посмотрели». Были ли казненные преступниками или злодеями? Справедливо ли понесли наказание? Не всё ли равно теперь… Повешенные безмолвно взывали к живым, к тем, кто шел и ехал мимо их последнего пристанища. «Взглянул, и помолись, а Бог рассудит!» – раз за разом повторялся рефрен баллады. Мертвые просили не осуждать их – теперь упреки были ни к чему, ибо они ничего не смогли бы возразить в ответ. Повешенные призывали к осторожности тех, кому еще предстояло жить и видеть свет. Самим же мертвым оставалось только уповать на прощение Господа Бога – ведь он знал о множестве бед, выпавших на их долю при жизни. «Взглянул, и помолись, а Бог рассудит!»

Дон Карлос смотрел на бардэссу – и не мог оторвать глаз. Донья Лаура не просто пела, не только голос, пусть и удивительно нежный, но все тело женщины, ее стройный стан, изящные, но сильные белые руки, обнаженные до локтя, ее открытое лицо рассказывали историю несчастных, обреченных на смерть. Бардэсса то прижимала руки к груди, то возносила их к небесам. Она мучительно запрокинула голову и прикрыла глаза ладонью, пропев о воронах.

– Она подобна небу, сын мой. – Падре Бенедикт, оказавшийся рядом, заговорил, едва отзвучала песня и завершились рукоплескания.

– Что ты хочешь сказать, святой отец? – повернулся к священнику дон Карлос. – Я старый солдат и не силен в поэзии.

– Я хотел сказать, что небо одно, – падре не улыбался, но в глазах его промелькнули задорные искорки, – но оно красиво всякий раз по-новому. Каждый взгляд подарит особенную радость, и целой жизни не хватит, чтобы пресытиться его видом!

– Не удивительно слышать подобные слова от того, кто служит небу на земле, – сдержанно ответил командор.

– О, сын мой, ты слишком высокого мнения о скромном священнике! Чем могу я услужить самому Отцу небесному? Я стараюсь говорить и делать то, что угодно небу, но служу я людям – и лишь это мне по силам.

– Так к чему ты говорил о небе?

– Тому, кто жив душой и сердцем, приятны искренние творения. Пусть даже он не силен в поэзии, – пояснил падре. – А живую душу всегда можно спасти, нередко – вместе с телом. Задержи взгляд на небе, сын мой. Я верю, что это не пройдет для тебя бесследно. Pax vobiscum![12] – Осенив идальго крестным знамением, священник направился в сторону шатров.

– Тут не нужно много догадки, сеньор. – Уже изрядно захмелевший Вальехо стоял здесь же. – Твое лицо говорит за тебя. Клянусь всеми святыми, последний раз я видел твою улыбку полгода назад. Но тогда ты перебрал «Пламени». А сейчас улыбаешься сам. И как будто помолодел лет на десять!

– Не дай бог! – отозвался дон Карлос. – Десять лет назад мы бродили по Каталонии с четырьмя добладо[13] на десятерых. Искали, кому бы продать свои мечи, будто безродные генуэзцы. Но смеялись, черт возьми, часто, по всякому поводу!

* * *

– Приветствую вас, командор! – улыбнулась донья Лаура.

– Доброго вечера, сеньора де ла Сьерра, – поклонился в ответ идальго.

В темноте между праздничными кострами никто не обращал внимания на две фигуры – высокую мужскую в берете с пером и стройную женскую ростом чуть ниже мужчины. Дон Карлос был рад этому – он ожидал, что найти уединение будет намного сложнее. Действительно трудным оказалось завязать разговор – идальго понимал, что нипочем не сможет поддержать беседу о поэзии. Он хоть и не был мужланом, которому доступны лишь сальные куплеты из таверн, но именно сейчас не мог подобрать подходящих слов – дон Карлос хотел разговора, но подобной собеседницы не встречал никогда.

– Позвольте спросить, донья Лаура, – заговорил идальго, – что сподвигло вас сложить балладу о висельниках? Откуда подобные мысли у благородной дамы? Суд, приговор, ожидание эшафота. Не могу поверить, что это известно вам.

– Все просто, сеньор, – отвечала бардесса. – Слова