Мятежники Звёздного острова - Дмитрий Николаевич Овсянников

баллады не принадлежат мне. Я лишь перевела их на испанский язык и сочинила музыку. Их автор – знаменитый Франсуа Вийон, бакалавр искусств из Парижа. Подобные слова не смогли бы оставить равнодушными никого – вы и сами убедились в этом. Тела повешенных у дороги – ужасное, но привычное зрелище, однако я не могу петь об этом без слез…

– Стало быть, ученый человек? Но он как будто знал в лицо то, о чем писал.

– Вы правы. Вийон испытал тяжесть смертного приговора на себе. Жизнь в постоянной нужде привела его на большую дорогу, заставила дружить с ворами и разбойниками. – В темноте бардэсса не видела, как помрачнел дон Карлос. – В конце концов поэт оказался в парижской тюрьме и был осужден на смерть. Ожидая исполнения приговора, Вийон сочинил эпитафию себе и четверым своим товарищам.

– Он… кончил жизнь в петле? – спросил дон Карлос.

– Нет. – Донья Лаура опустила ресницы, слегка улыбнувшись. – Суд смягчил приговор, заменил виселицу изгнанием из города. Франсуа Вийон здравствует и ныне, но где он теперь – мне неизвестно. Быть может, принял постриг в какой-нибудь тихой обители.

– После такого – почему бы нет, – задумчиво произнес идальго.

– Я бы сочла за честь беседовать с ним, – продолжала бардэсса. – Вийон едва ли не первым начал сочинять стихи на своем родном, французском языке. До него языком высокой поэзии признавали только латынь. Но стихи слагают для всех, а народ разговаривает не на латыни.

– Удивительно встретить на войне человека, не чуждого высокой поэзии, – произнес дон Карлос.

– Кто-то должен давать людям веру в лучшее, пока остальные воюют! – неожиданно резко ответила донья Лаура. – Война не спрашивает, к чьему порогу ей заявиться! Она сметает воинов и поэтов, мужчин и женщин, стариков и детей! Глупо ждать иного от чудовища, которое питается человечиной и никак не может насытиться! Прежде она унесла моего супруга, но он ушел за море по своей воле. К чему была его гибель, если теперь война явилась сюда!

– Я соболезную, донья Лаура.

– Что проку в том! Сколько бы я ни упрекала всех служителей войны в стихах и балладах, слышат ли меня? Короли и рыцари славят войну и призывают к ней! И война приходит все больше на чужие головы ради славы королей! А сколько простых людей рады снова и снова откликаться на королевский призыв к оружию!

Слова бардэссы задели командора.

– Чем же еще добиться лучшего! Лучшую долю можно получить лишь силой оружия! Да еще, быть может, силой золота! Не нужно даже желать чужого – отстоять бы свое! Но сильные мира не уступят по доброй воле. Вы правы – они подобны хищным драконам. Вера в то, что облегчение придет само, извне, свыше, есть не что иное, как обман!

– Я не говорила, сеньор, что лучшее придет само! – сверкнула глазами бардэсса. – Но не обман ли обещать людям то самое облегчение, отправляя их на войну? Вырастет ли чье-то счастье на чужих костях, политое кровью друзей и родных? Кого осчастливит место, где густо сыплются арбалетные болты? Тех ли, что валились снопами?

Дон Карлос выпрямился.

– Никогда, сеньора, я не отправлял людей на смерть ради собственного тщеславия, – сухо проговорил он. – Ни прежде, ни сейчас. На Материке я воевал простым солдатом, и не вам рассказывать мне о том, как лживо пение боевых труб! Война отвратительна мне.

– Но ведь вы сами воззвали к ней! – гневно оборвала идальго бардэсса. – Тогда, на площади Трех Сеньоров!

– Остановить ее, идущую сюда незваной, можно лишь мечом!

– О да, вы прекрасно владеете мечом, – с горечью произнесла бардэсса. – Если бы меч мог защитить вас от ненасытного дракона войны, призванного вами же!

* * *

В одиночестве дон Карлос вернулся в свой шатер. От бодрого расположения духа не осталось и следа – идальго помрачнел, как не раз бывало с ним до восстания в Эль Мадеро. Он велел мочилеро принести бутыль «Пламени Юга». Проворный юноша удивился – он успел привыкнуть к тому, что командор пьет мало, – но счел за лучшее не задавать лишних вопросов. На посту командора дон Карлос и в самом деле зарекся пить, но сейчас он был готов послать к чертям собственный зарок.

Идальго не привык изливать душу людям – он считал это признаком слабости, а те вспышки беспокойства, что не поддавались рассудку, предпочитал топить в стакане. Стакан оказался мал, или слишком велико беспокойство, только утопить его не удалось.

Два стакана не разведенного водой «Пламени» не притупили чувств, а, наоборот, сделали голову ясной. Обострили память.

Ложь, разнаряженная менестрелями в пестрые словеса, быстро оставляет человека, узнавшего жизнь в деле, и дон Карлос де Альварадо не был исключением. Сказочные идеалы рыцарства давно выгорели на солнце магрибской пустыни, прогоркли от дыма горящих городов Гренады, рассеялись по дорогам от Леона до Севильи. Не то чтобы рыцарь сделался хуже, только пришла непоколебимая вера в несколько вещей. В то, что смерть на поле брани не прекрасное, а невообразимо мерзкое явление, ведь павший рыцарь отличается от прочих лишь тяжестью надетого железа. В то, что пресловутое великодушие кабальеро в отношении знатных пленников растет из расчета получить выкуп. В то, что мудрые и благородные короли встречаются не чаще, чем великаны и драконы (исходив вдоль и поперек всю Испанию и пол-Магриба в придачу, дон Карлос не встретил ни одного). И то же самое можно было сказать о рыцарском поклонении дамам.

Донья Лаура де ла Сьерра всего лишь женщина. Всего лишь? Она могла покинуть сгоревший город – и не покинула. Хотя ничто ей не мешало. Бардэсса осталась – не иначе ради людей, которых могла поддержать хотя бы словом. Но словом не ограничилась – ее дело с горными укрытиями для женщин и детей заметно каждому, пусть и не столь ярко, как разгром столичной терции.

Она смеет спорить с военным командором города – и не ради собственного строптивого нрава, хотя и этого у нее, похоже, не отнять. И все же дон Карлос сознавал, что не может думать о бардэссе дурно. Опасается нанести обиду неосторожным словом… И не может выбросить Лауру из головы.

«Стыдно, сеньор. Ты потерял голову из-за юбки. Черта с два. Голову теряют в бою или на плахе. Сносит голову сталь, но не юбка. И подавно не то, что под ней. В остальном голова на плечах у любого, кто мыслит здраво. А ты много повидал, но ничему не научился».

Он помнил донью Изабеллу, встреченную на Материке много лет назад. Юная дворянка из Восточного удела устремилась на Материк, возомнив, что святое дело Реконкисты нипочем не завершится без меча в ее маленькой белой руке. Следовало отдать ей должное – мечом Изабелла орудовала наравне с мужчинами и наравне с ними носилась по полям сражений. Находились те, что сравнивали ее с Девой из Орлеана, но самой Изабелле не было дела до подобных сходств.

Дон Карлос узнал Изабеллу много лучше прочих. После той злополучной битвы, когда внезапный удар мавров оставил в живых едва ли четверть и без того неполной терции, а идальго спас воительницу, он стал ее любовником. Поначалу они сочли друг друга родственными душами – сходств нашлось немало. Обоих принесло на Материк не самым добрым ветром. Оба были дворянами и умели только воевать, но не имели рыцарского достоинства – дон Карлос лишился его в наказание, Изабелле как женщине его вообще не полагалось. На Дальних землях смотрели сквозь пальцы на многое, никого не возмущало, что Изабелла машет мечом, хлещет вино, ругается как солдат, спит с мужчиной вне брака – но мысль о рыцарском звании для подобной особы казалась сеньорам противоестественной.

А Изабелле попросту нравилось сражаться. Она упивалась битвами, выплеснув в них всю свою разрушительную страсть. Она как будто дышала войной, в которой сам дон Карлос сумел распробовать лишь неблагодарное ремесло. Вскоре идальго понял, почему Изабелла не держит мочилеро. Что в бою, что вне его она отличалась нездоровой яростью.

В балладах о несчастной любви пару всегда разлучают враги или смерть. В жизни, сколь угодно опасной и бурной, если лихо не приходит извне, многие пары прекрасно справляются с такой задачей сами…

«Пусть о любви горюют юнцы и поэты. У военачальников есть заботы много важнее. Довольно с меня того, что я знаком с этой хворью и говорю о ней без придыхания».

Носком