Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Вспоминаю, как она слизывала кровь с моей руки, и заставляю себя почувствовать отвращение.

– Без клыков, – рычу я в знак предупреждения.

Она кивает:

– Без кола.

Киваю в ответ.

Я веду ее к столешнице на небольшой кухне в номере и показываю, чтобы она оперлась на нее руками, чуть наклонившись, а я остаюсь у нее за спиной. Чтобы она не смогла меня укусить. Чтобы не смотреть ей в лицо. Чтобы она понимала, как сильно я ее ненавижу, несмотря на то что хочу слиться с ней телами.

Я расстегиваю ремень и ширинку, поднимаю ее юбку. Хватаю ее за волосы и в тот же момент просовываю руку между ее ног, касаясь ее, чувствуя ее. Кончики моих пальцев играют с ее складками, она дрожит, сжимая бедра.

Моя единственная извилина подпрыгивает от нетерпения, и поскольку я не могу потерять единственную мозговую ткань, которая у меня есть, я сдаюсь и поддаюсь его мольбам. Вхожу в нее с восклицанием чистого удовольствия. Черт, черт, твою мать. Я таю внутри ее, словно масло.

Придерживаю ее бедра, хорошенько прижимая к себе за задницу, давая волю своим движениям, изучая ее, овладевая ею, как требует того каждое нервное окончание моего тела. Наши стоны сливаются воедино.

Мои руки блуждают по ее телу, словно им всего этого недостаточно. Словно они хотели бы размножиться, чтобы обхватить ее всю.

Я сжимаю ее ягодицы, хватаю за грудь, ласкаю рукой между ног, чтобы она дрожала и сжимала мой пенис внутри себя, достигая оргазма снова и снова. Я ненавижу каждый звук, который она издает, с такой же силой, с какой ей удается заводить меня еще сильнее. Тусклый уличный свет, проникающий в окно, отражается на ее клыках, виднеющихся в ротике, раскрывающемся с каждым толчком.

С меня льется пот, и я снимаю футболку. Она избавляется от своей рубашки и расстегнутого лифа, и я прижимаюсь грудью к ее спине. Мы двигаемся в такт, я сжимаю ее так сильно, словно хочу стать с ней единым целым. И так, сливаясь с ее кожей, запахом, телом, я достигаю оргазма и в то же самое время стимулирую ее пальцами, чтобы она кончила еще раз. Сильнее, чем прежде. Возможно, потому, что сейчас она чувствует, как я растворяюсь в ней, яростно, бесконтрольно.

Когда все заканчивается, мы стоим, прижавшись друг к другу, пока я восстанавливаю дыхание.

Потом я отпускаю ее. Желание и эйфория испарились. Потому что ее прикосновение обжигает меня так же, как ее – серебро.

Я думаю об архангеле Михаиле, вытатуированном на моем затылке, чьи крылья прикрывают шею. О покровителе всех охотников. Думаю о надписи «Sein zum Tode» на моей груди, нашем девизе. О созвездии на сердце, о моей семье. Клятвы, навсегда запечатленные чернилами на моем теле. Моя суть. То, кем я являюсь.

Я тру лицо. Хватаю одежду и быстро одеваюсь. Не смотрю на нее. Не хочу ее видеть. Не хочу, чтобы она была здесь. Не хочу желать ее.

– Это ничего не меняет, – уверяю я, не в силах поднять глаза.

«Я убью тебя» – вот что это значит. Когда будет возможность, я убью тебя.

И с этим молчаливым обещанием я ухожу.

Открыл рот и облажался

– Но ты же трахался прошлой ночью? – Доме в бешенстве смотрит на меня, после того как я во второй раз врезал ему сильнее, чем следовало бы, во время тренировки.

На секунду я бледнею. Все тело напрягается. Они что, знают?

– Когда мы закончили с теми псами с кладбища, тебя уже и след простыл, и ты не взял с собой Постре, – отвечает брат на мой немой вопрос. – Ты всегда берешь ее с собой, если только не появляется другая сучка.

Он небрежно хрустит шеей и разминает плечи, а затем вновь принимает боевую стойку.

– Так что не знаю, почему ты сегодня такой взбешенный, прямо как мокрый гремлин. Обычно осчастливить мальчика не составляет особого труда.

Я снова нападаю, не показывая своего облегчения. Он знает, что я был с кем-то, и это его абсолютно не удивляет. Но он не знает, с кем конкретно.

Поскольку я сильно его разозлил, теперь Доме дерется по-настоящему. Он не глядя швыряет меня лицом на татами и прижимает своим весом, применяя рычаг локтя[10]. А затем не торопится отпускать. Все может закончиться вывихом.

– Я понял. Кончилось все тем, что кошечка тебя продинамила, и тебе пришлось возвращаться поджав хвост, – бросает он, не слезая с меня, из-за чего мне приходится нюхать его вонючие потные ноги. – Поэтому сегодня ты ведешь себя более мерзко, чем обычно.

Я ничего на это не отвечаю, потому что он прав. Если под «более мерзко, чем обычно» мы понимаем: «Вчера я трахнул нашего смертельного врага и теперь не знаю, что по этому поводу чувствовать».

Мое настроение лишь немного улучшается, когда после обеда я еду в приют для животных. Официантка с рыжими кудряшками и большим бюстом, получившая несколько баллов в свою пользу, потому что ей, как и мне, нравятся собаки, уже уходит. Кокетливо опустив ресницы, она сообщает мне, что пораньше заканчивает свою смену в пабе и приглашает меня туда заглянуть, чтобы мы пропустили по стаканчику и уже предприняли что-то по поводу того танца, что я ей задолжал.

Офигенный план. Приятный вечер с красоткой, у которой нет клыков.

Если повезет, она поможет мне избавиться от мыслей о той, у которой они есть. И поднять настроение. Дома и так все на нервах, особенно мама, которая психует из-за того, что еще не прикончила дьяволицу.

Но сегодня я больше не хочу о ней думать. «Для этого ты сюда и пришел», – напоминаю себе, толкая дверь паба, в котором договорился встретиться с рыжей красоткой, и…

Все мои надежды отправляются на хер.

Мой взгляд тут же буквально примагничивается к ней, словно глаза знали, где ее найти. Она сидит на барном стуле. Не одна. В компании чувака, который, если судить по его армейской стрижке, раздутой, как у петуха, груди, и осанке, будто у него в заду кол, – полицейский. Без сомнения. Держу пари.

Неужели сеньор Деревяшка не мог купить себе рубашку по размеру? Да у него сейчас на хрен пуговица отлетит. И дело не в том, что он суперкачок, а я завидую. Нет. Просто его мышцы похожи на перетянутые неопреном сардельки.

Но она,