Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

Когда стадо берет феромонный след, иногда – крайне редко – кто-то из муров сходит с тропы. Так бывает, если след уже начал выветриваться, а бежавшие впереди поленились его освежить, и мур его потерял. Или если мур болен, и у него сбоят усики. Или если мур почуял угрозу. Или еду. Мур решает проложить свой собственный короткий маршрут, обильно сдобренный феромонами.

Иногда – крайне редко – подчинясь зову этих пахучих, свежих следов, за сошедшим с пути сородичем следуют те, кто сзади. Потому что его след – самый свежий и актуальный. Сам же сбившийся мур, обнаружив впереди себя пустоту, растерявшись и потерявшись в обонятельном вакууме, пытается вернуться обратно на феромонную траекторию. Он сворачивает и снова сворачивает. Он действительно чует запах первоначальной тропы, он на нее возвращается, с облегчением помечая ее для стада, и стадо покорно идет за ним, и каждый мур освежает и помечает следы предшественника, чтобы больше уж точно не заблудиться… Но тщетно. Им суждено опять заблудиться. Стадо обречено. Они снова и снова сбиваются и сходят с пути, попадая в свои собственные следы, более свежие, чем те, что ведут вперед. Они уходят в сторону от тропы. Поворачивают, опять поворачивают, возвращаются на истинный путь и снова его теряют. Они чуют, что происходит неладное, паникуют, ускоряются, переходят в галоп, стремясь как можно быстрее вырваться из ловушки, из замкнутого проклятого круга. Они до смерти загоняют сами себя, вертясь на этой дьявольской карусели. Они падают на землю от истощения и усталости, бездыханные. Только так их карусель останавливается.

Странно только, почему они пошли за Обсидианом. Ведь метят путь не самцы, а самки. Кай принюхался. От Обси пованивало дохлой рыбой. Если Кай это ощущал, для муров запах должен был быть оглушительным. Очевидно, тот, что следовал за Обсидианом, повернул, полагая, что чует большую тухлую рыбу. Вероятно, акулу. Он пометил новый маршрут, предвкушая, как угостит весь табун. Потом Обси рванул на холм, а последовавший за ним мур, лишившись цели, сделал полукруг, вернулся на тропу – и организовал карусель.

…не казни, я буду заботиться о твоем муре как о собственном сыне…

Неужели Виктор так щедро кормил Обсидиана, что не жалел даже рыбы? Нет, от пасти не пахло. Пахло от ног. Кай провел рукой по подушечке передней ноги. Потом средней и задней. Рыбий жир. Если бы мур не свернул с тропы, он бы сорвался с опор моста, не смог бы к ним присосаться.

Кай погладил Обси по гладкой черной груди:

– Ты все правильно сделал, мальчик. Человек приготовил тебе путь зла, а ты нашел в себе силы с него сойти.

– И меня увел с пути зла, – сказал Чен. – Спасибо, пастырь. И муру твоему – поклон в ноги.

Чен и правда низко поклонился Обсидиану, чуть не ткнувшись головой в снег. Кай похлопал старосту по плечу и перевел глаза на стремянного.

Тот пытался остановить карусель, стегая муров кнутом. Но смерть не слушается кнута.

17

Весть о том, что Чен не заслуживает позора, разнеслась по Чистым Холмам еще до того, как игумен доставил Чена на своем личном муре в поместье епископа. По пути Чен ужасно переживал, что, несмотря на счастливый исход испытания, Сванур все равно его обратно не примет.

Опасения оказались напрасными: епископ встретил Чена тепло и сразу попросил, чтобы тот заварил ему лишайникового чаю. Он, похоже, уже успел пожалеть, что в гневе отправил старосту на позор. Если б тот упал в нечистоты – а иного исхода никто не ждал, – епископ не смог бы позволить Чену продолжать управлять поместьем и следить за порядком в деревне. Опозоренный не пользуется уважением населения. Опозоренному любая дойная девка может смело плюнуть в лицо.

А без старосты Сванур не просто не справился бы с деревней, но и сделался бы смертельно, всепоглощающе одинок. Ведь жена от него ушла, и с младшим братом, Магнусом, епископ тоже теперь не общался – потому что именно к нему-то и ушла Юлфа, прихватив с собой зеркала.

Чен с порога заявил о своем намерении уволить стремянного Виктора, допустившего смертельную карусель, в результате которой поголовье стада, скорее всего, уменьшится вдвое, и епископ легко одобрил это решение:

– Увольняй. Тебе видней, староста. Возьми на его место кого-нибудь помоложе.

Окрыленный успехом, Чен подул в пиалу с горячим чаем, поднес ее к губам Сванура, подождал, пока тот отхлебнет, и завел разговор про Лею. Для начала он попросил игумена подтвердить, что Лея не ведьма и что платья она хранила не чтобы причинить епископу вред, а чтобы продать, а одно так уже и продала, и что Каю удалось найти покупателя и выкупить у него платье назад. В доказательство игумен даже предъявил небесно-видный лоскут с монограммой Юлфы.

– Где же сам наряд? – Епископ отпрянул от лоскута.

– Разумеется, я сразу же его сжег, – отозвался Кай.

Молодец игумен, мысленно похвалил его староста. Быстро учится. Покраснел – видно, вспомнил свои прежние глупости про вещественные улики и застыдился. Но теперь молодец. Все, что порчено, – сразу в печь, и никак иначе.

– Умоляю, простите Лею, владыка, – выпалил староста. – Позвольте ей остаться служанкой в доме. Господь велел нам прощать.

В груди епископа что-то булькнуло, в горле заклокотало, и он в ярости вытаращил глаза – как будто внутри его добрый крошечный человечек, способный прощать, шумно плюхнулся в выгребную яму, тщетно попробовал выплыть и утонул.

– Исключено! – ответил наконец Сванур. – Эта девка помутила твой разум, Чен. Она сначала обворовала меня, потом чуть было не убила, а ты всерьез предлагаешь оставить ее в поместье?! Не-е-ет уж, этому не бывать! И знаешь что, Чен? Вместо Леи приказываю тебе взять в дом служанку без течек.

– Как так – без течек? – недоуменно уточнил староста.

– А вот так – старуху! Чтобы ты на нее не зарился, не отвлекался от дел и сохранял ясность разума.

Староста хотел было огрызнуться насчет ясности разума – сколько раз Сванур забывал даже выдержки из собственного трактата, в то время как Чен держал в голове весь текст «Магмы ведьм», чтобы в любой момент подсказать епископу, – хотел, но сдержался.

– Из безродных в Чистых Холмах не течет только повитуха, – вместо этого сказал он. – Остальные мрут раньше, чем течки заканчиваются.

– Значит, возьми повитуху. Все равно до лета работы у нее нет.

Староста уставился в пол:

– Кто я такой,