Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

* * *

По дороге Чен заехал в интернат за Ваном и Чжин. Он хотел, чтобы дети увиделись с матерью на прощанье. Неизвестно, сколько она пробудет в Кальдере. Дело даже не в том, что ему нужно время, чтобы скопить достаточно денег. В любом случае Чен не станет выкупать титул, пока Сванур нуждается в нем как в старосте, помощнике и слуге. А нуждаться в нем епископ будет, похоже, до самой смерти. И тем более сейчас, когда у Сванура больше нет ни жены, ни брата. Они оба его предали. Но Чен из рода Наездников не таков. Он не бросит старика в одиночестве. А уж сколько той жизни осталось тридцативосьмилетнему старику, знает только Великий Джи. Даже если год или два – они с Леей потерпят. Может быть, Чену даже удастся навещать ее иногда в Кальдере.

Но вот дети – дети будут очень скучать. Так что пусть они перед разлукой обнимут маму.

Чен оставил их у входа в темницу, а сам в сопровождении игумена Кая зашел внутрь и обратился к молодому надсмотрщику:

– Приведи мне заключенную Лею. Я ее забираю.

– А ее уже забрали, господин староста! – оттарабанил надсмотрщик.

– Как забрали? Куда?! – встревожился Чен.

– Так на казнь.

– На какую еще казнь?!

– Здесь какое-то недоразумение, – вмешался игумен Кай. – Я постановил, что Лея – не ведьма. Ее не должны казнить.

– Ты слышал его, тюремщик?! – Староста сорвался на крик. – Она не ведьма! Как ты посмел ее кому-то отдать?

– Не волнуйтесь, никакого недоразумения нет. – Надсмотрщик опасливо покосился на Чена; никогда еще он не видел старосту, неизменно чопорного и отменно владеющего собой, в таком состоянии. – Никто и не собирался казнить эту девку как ведьму. Епископ Сванур изволил приговорить ее как воровку.

– Где казнь?!

– На центральной площади, господин староста.

* * *

– Что случилось с мамой? – дрожащим то ли от тряски, то ли от страха голосом спросил Ван, сидевший позади старосты. – Где наша мама?

Чжин, которую Чен прижимал к себе, чтобы не упала, повторила мечтательно:

– Наша мама…

– С мамой все будет хорошо, – пришпоривая мура, пробормотал Чен. – Это просто недоразумение… Чудовищная ошибка… Я все решу… Ну, быстрей же!

Он хлестнул мура плетью, и тот неохотно прибавил шаг. Это был новый мур – еще ленивей и упрямее прежнего, того, что сдох в карусели смерти. Игумен Кай на своем Обсидиане давно уже обогнал их и скрылся за Центральным Холмом, хотя плетку ни разу не применял. Перед тем как ускакать, Кай сказал, что Сванур наверняка решил казнить Лею из ревности – чтобы Чен заботился только о нем. Это просто недоразумение. Чен сейчас объяснит епископу, что беспокоиться не о чем. Что епископ может быть уверен в его лояльности. Он всегда ему будет верен. Лея не представляет угрозы. Или, может быть, «казнь» – это просто ошибочная формулировка тюремщика? Может быть, епископ просто приказал ее выпороть? Тогда жаль, конечно, что это увидят дети. Неприлично детям смотреть, как хлещут плетью голую мать.

Когда мур наконец спустился с холма на площадь, люди уже расходились.

– Не смотрите, дети, – приказал Чен. – Не надо туда смотреть.

Но они не слушались и смотрели.

Их мама слегка покачивалась, склонив голову набок, как всегда, когда пела им колыбельные. Но сейчас она им не пела. Она просто висела на веревке, пуча глаза и показывая язык.

– Мама на качелях! – обрадовалась Чжин и показала язык в ответ.

Дорогая матушка!

С прискорбием сообщаю, что сиделка Лея не прибудет к тебе в Кальдеру. По приказу уважаемого епископа она сегодня была повешена.

Я много размышлял о твоих словах. Мысль о том, что мой долг – прекратить расследование и немедленно казнить ведьму Анну, уже посетила меня вчера, когда я зашел в тупик в своих рационалистических изысканиях. После прочтения твоего письма я в этой идее еще более укрепился.

Однако случившееся с безродной девицей Леей заставило меня передумать. Ее казнь представляется мне несправедливой, неоправданной и жестокой.

Ты права: священный долг служителя Церкви – проявлять милосердие. У меня и у уважаемого епископа представления об этом понятии разные. Для меня не является милосердием осуждение на смерть юной женщины, если нет убедительных прямых доказательств ее злокозненности. Я считаю, что Бог от меня хочет не этого. Впрочем, ты в ответ мне сказала бы, что я не отличаю волю нашего Господа от шепота его Злого Брата.

Как бы ни было, после того, что епископ сотворил со служанкой Леей, я не возьму такой же грех на душу. Я продолжу расследование, и только когда у меня не останется ни малейших сомнений, что Анна виновна, приговорю ее к казни.

Твой любящий сын

игумен Кай из рода Пришедших по Воде.

21

– Что торгуешь?

– Зеркало, алхимиком изготовленное, торгую.

Покупатель, пыхтя, оглядел товар. Зеркальце было хоть небольшим, но из чистого, как долька священного льда, стекла, покрытого тончайшей, с примесью чего-то драгоценного амальгамой. Его собственная обветренная физиономия, наполовину спрятанная под необработанной власяной маской, отражаясь в этой поверхности, казалась не угрюмой и агрессивной, а таинственной и загадочной.

– Такая вещица понравится чьей-нибудь знатной женушке! – одобрительно кивнул покупатель. – Откуда взяла?

– Не твое дело.

– Значит, своровала! – обрадовался мужик. – Даю за зеркальце два золотых!

– Ты что, сдурел? Такое стоит не меньше ста!

– Сама ты спятила, женщина! Три – красная цена.

– Семьдесят!

– Господь с тобой, беру за пять золотых, раз ты так жадна!

В свете факела повитуха Эльза увидела, как с облезлого лба покупателя сползла мутная капля пота и нырнула под маску, закрывавшую лицо ниже глаз. Это хорошо, что потеет. Пот в студеную погоду свидетельствует о сильном волнении. По всему, очень хочет он это зеркало.

– За пятьдесят, так и быть, отдам, – сказала она.

– Имей совесть, женщина!

Сторговались на десяти. Повитуха сгребла монеты в карман и двинулась между рядами Черного рынка к прилавку с редкими снадобьями, грибами и травами.

– Беру клавиргоцепс, каменную соль, серный крем, ламинарию, пенициллум, щепотку пастушьей сумки, две щепотки толченого шалфея и три сушеных ромашки.

Лицо повитухи было закрыто маской, но продавщицы по голосу знали, кто она, и, как обычно, сделали скидку. Со скидкой вышло девять монет.

Потом она купила яблочную иконку у Густава. Иконописец жил отшельником в какой-то пещере и выходил из своего затворничества нечасто. Нужно было ловить момент. Иконки он делал искусные, и смотрелись они совсем как подлинные, старинные: одна сторона металлическая, с блестящим откусанным плодом, другая покрыта черной стеклянной гладью. Лица своего