Делец - Дмитрий Шимохин

— Сеня, там у калитки старик какой-то топчется, — доложил он, мотнув головой в сторону улицы. — Тебя кличет, аж надрывается.

Митрич. Пришел, как и договаривались. Пунктуальный. Мечта о собственной распивочной гнала лодочника вперед лучше любых шпицрутенов.

— Скажи ему, пусть ждет, — отмахнулся я, не сбавляя шага. — Я сейчас.

Ипатыч кивнул и растворился в полумраке коридора, а наша делегация начала спуск в преисподнюю.

Внизу стало ощутимо холоднее. Воздух за ночь изменился — потяжелел, приобрел мерзкий привкус кислого металла и едва уловимый, но безошибочно тревожный душок горького миндаля. Смертельная ванна дышала.

Костя первым бросился к дощатому верстаку. Прозрачная с вечера жидкость в массивной стеклянной банке превратилась в грязно-бурую, непроглядную жижу. На дне густым слоем выпал мутный, хлопьевидный осадок.

Очкарик лихорадочно намотал на лицо влажную тряпку. Дыша тяжело и прерывисто, словно загнанный пес, он разомкнул медные провода батареи Даниэля, обесточивая цепь. Схватил деревянные щипцы и с ювелирной осторожностью выудил из отравленной купели первую заготовку.

Кинув ее на сухую ветошь, Костя принялся судорожно обтирать металл.

Яська тут же полез прямо под локоть, подпрыгивая на месте от нетерпения и размахивая своей покалеченной культей.

— Ну, се там? Се там? Дай посмотьеть! — верещал мелкий, пытаясь заглянуть под локтем химика. — Ну ни селта себе…

Глава 11

Глава 11

Костя замер. Деревянные щипцы в его руках мелко дрожали.

В тусклом свете чадящей керосинки извлеченный из купели кругляш выглядел идеально. Снежно-белый, ровный. Свинец исчез, уступив место благородной матовости.

Студент издал сдавленный хрип. Его трясло.

— Вышло… — выдохнул он, благоговейно опуская монету на ветошь. — Я же говорил! А теперь — крацевать.

Он схватил жесткую латунную щетку, макнул ее в плошку с мыльным раствором и с фанатичным блеском в глазах мазнул. Раз. Другой.

Идеальный серебряный слой вдруг пошел мелкими морщинами, лопнул и пополз чулком. Он слезал со свинца жалкими лоскутами.

Над верстаком повисла тяжелая, звенящая тишина.

Первым отмер Яська. Мелкий вытянул шею, сунув свой любопытный нос чуть ли не в самую кислоту, потыкал в ошметки и возмущенно засипел:

— И сто это за хелня? Это сопли какие-то!

Костю прорвало. Он в ужасе отшатнулся от верстака, едва не опрокинув табурет. И заметался по подвалу, хватаясь руками за волосы.

— Контактное вытеснение! — отчаянно взвыл он, с силой пнув пустой деревянный ящик. — Идиот! Кретин! Якоби же русским языком писал, а я, осел, формулы Фарадея в лоб применил! Свинец же мягкий, у него потенциал другой!

Очкарик замахал руками.

— Серебро в цианиде его просто сожрало, а не прилипло! Понимаешь, Сеня⁈ — Он вперил в меня безумный взгляд. — Нужна подложка! Свинец сперва надо затянуть тончайшим слоем меди, в медном купоросе выварить или ртутную отволоку делать, а уже на нее сажать серебро! Как я мог забыть про разность потенциалов⁈

Тревожный, сладковатый запах горького миндаля становился резче. Еще минута такой истерики, одно неверное движение дергающихся рук, и можем отравиться.

Шагнув вперед, я жестко схватил Костю.

— Выдыхай.

Он дернулся и замер, тяжело дыша.

— Ты сейчас на нервах.

Я встряхнул его, заставляя сфокусировать взгляд.

— Это не провал, это опыт. Сливай ванну по всем правилам. Открывай окна настежь и марш спать. Вернусь — попробуем с твоей медью. И запомни накрепко: без меня сюда больше не подходить. Понял?

Костя судорожно сглотнул, покосился на смертоносную банку и мелко закивал.

— Кот, проследи за ним, чтоб не убился тут, — бросил я пацану, задумчиво потиравшему свой заплывший фингал. — Яська, брысь наверх.

Оставив подвал, я быстро поднялся на чердак, там оделся и через черный ход выбрался на улицу. Обойдя приют, огляделся.

Митрич переминался у ворот, пуская густые клубы пара. До Лифляндской добирались на извозчике. Старик всю дорогу нервно теребил край тулупа, предвкушая встречу со своей мечтой.

Хозяин подвала ждал у парадного. Лоснящийся, откормленный барыга в добротной бобровой шапке. Пальцы-сардельки деловито поглаживали золотую цепочку часов на тугом животе. Окинув меня быстрым, пренебрежительным взглядом, мужик тут же потерял к подростку интерес и расплылся в фальшивой улыбке, обращаясь к лодочнику.

— А, Дмитрий Иваныч! Пожаловали-с. Извольте взглянуть на ваши хоромы.

Мы спустились по крутым, выщербленным ступеням.

Внизу меня встретил настоящий склеп. Сводчатый кирпичный потолок тяжело давил на плечи, заставляя инстинктивно пригибаться. По углам густо, словно мох, ползла черная плесень, а под подошвами сапог мерзко хлюпала стылая, грязная жижа. Вентиляции не было в принципе. Чтобы поставить здесь печь для обогрева и вытяжную трубу, придется разбирать кладку, иначе вся клиентура благополучно угорит насмерть в первый же вечер.

— Помещение — золото! — громогласно возвестил домовладелец, обводя плесневелые своды широким жестом. — Сухо, просторно, благодать! Вы знаете, Дмитрий Иваныч, тут давеча люди от купца первой гильдии заходили. Винный склад хотели делать. Пятьсот рублей аванса давали с ходу!

Барыга выдержал театральную паузу, брезгливо поджимая пухлые губы.

— Но я человек слова. Раз уж вы первый хлопотали, так и быть… уступлю по старой памяти. Но уже за четыреста. И по рукам.

Митрич побледнел так, что стал сливаться с местной побелкой. Старик судорожно сглотнул, собираясь бухнуться в ноги и торговаться за каждую копейку.

Я дернул его за рукав. Губы сами растянулись в широкой, понимающей улыбке.

— Пятьсот рублей? — протянул я с почтительным, почти искренним восхищением, выступая вперед. — И вы готовы отдать нам за четыреста? Боже милостивый, какая неслыханная щедрость!

Хозяин довольно приосанился. Глупый шкет проникся ситуацией, сейчас начнет кошелек выворачивать.

— Но помилуйте, сударь. — Я сокрушенно прижал руку к груди, глядя прямо в его заплывшие жиром глазки. — Как мы можем ввести такого благородного человека в столь чудовищные убытки? Сто рублей чистой потери! Наша совесть этого просто не вынесет. Спать не сможем.

Улыбка на лице домовладельца дрогнула. Он начал понимать, что аукцион пошел куда-то не туда, но механизм уже было не остановить.

— Отдавайте купцам. Пусть богатеют. — Я резко развернулся к выходу, потянув за собой остолбеневшего старика. — Идем, Митрич. Не будем мешать серьезному человеку дела делать. Всего хорошего-с!

Не оглядываясь, быстро зашагал вверх по ступеням. За спиной повисла ошарашенная тишина, в которой гулко хлопали глазами лоснящийся барыга и ничего не понимающий старый контрабандист. Выбравшись на улицу,