Без права на второй заход - Алексей Хренов

Лёха же пока соображал, что это значит, прощёлкал волшебный момент.

— Держитесь! — рявкнул торпедист.

Ровно на ту долю секунды, которая отделяет наблюдателя от участника.

Палуба под ногами не качнулась — она исчезла. Ушла вниз, словно кто-то аккуратно вытащил опору из-под всей конструкции и решил посмотреть, что будет дальше.

Лодка ринулась вниз.

Кто стоял — побежал. Прямо головой в переборку. Кто сидел — вылетел с изяществом шампанской пробки.

В каютах с грохотом посыпались с коек.

— Глубина — сорок! Пятьдесят! Шестьдесят! — отсчитывал динамик.

Лодка вздрогнула, заскрежетала — и замерла, палуба стала медленно возвращаться в горизонтальное состояние…

Лёха отскрёб себя от переборки, потёр вполне заслуженный шишак на своём многострадальном лбу и аккуратно стал пробираться среди вновь созданного бардака на своё место.

— Пипец, покатались, — в шоке мысленно плевался наш герой.

По трансляции вахте объявили довольство капитана: молодцы, вовремя заметили самолёт.

Следующей ночью они прошли Сицилийский пролив и попались.

Тишина пришла внезапно. Ещё секунду назад лодка жила — гудела, поскрипывала, дышала — и вдруг всё это исчезло, будто кто-то перекрыл кран с шумом.

— Винты… два… — прошипел акустик.

Потом был «пинг». Короткий, металлический, противный — как удар иглой по оголённому нерву. Их засекли.

— В отсеке приготовиться, осмотреться, — спокойно произнёс лейтенант Пул, торпедист, будто речь шла о чае.

Лёха только успел выдохнуть.

Первый разрыв ударил в корпус глухо и тяжело. Лодка взвыла, как живая. Где-то хлопнуло, застонала переборка, лампа под потолком мигнула и погасла. Второй пришёл ближе — корпус протяжно застонал, по металлу прошёл долгий скрежет, от которого свело зубы.

— Накрывают… — выдохнул старшина торпедистов.

Дальше пошло сериями. То ближе, то дальше.

Глухие удары катились по лодке, как будто её били огромным молотом, не торопясь, но настойчиво. С потолка посыпалась пыль, где-то потекла вода тонкой струйкой, словно лодка начала понемногу сдавать. Запахло жжёной изоляцией — остро, зло, с примесью масла и горячего железа.

Лёха вжался в переборку и поймал себя на простой мысли: сдохнуть в железной цистерне среди дерьма, вони и железа… при полном отсутствии кольца запаски.

— Вы, зелёные засранцы, просыпайтесь скорее, — читал мантру наш герой.

— Идут на второй заход…

Рядом сидел торпедист, закрыв глаза, и шевелил губами. Молился или просто считал — в темноте было не разобрать.

Бахнуло совсем рядом.

Лодку дёрнуло так, что Лёха повис на руках. Лампы, что ещё держались, лопнули одна за другой. Сверху посыпалось стекло. В носу что-то покатилось, звеня, будто тоже пыталось выбраться отсюда.

— Тишина в отсеке! — громко прошипел командир торпедистов.

И вдруг всё кончилось. Где-то вдали ещё хлопали взрывы, ещё были слышны далёкие удары.

Винты ушли. Грохот стих. Осталась только тяжёлая, вязкая тишина, пахнущая гарью, страхом и железом.

Кто-то нервно хмыкнул.

— Живы… — осторожно сказал голос.

Он открыл глаза, посмотрел на Лёху и тихо, почти доброжелательно произнёс:

— Ну вот. А вы волновались, сэр. Сегодня легко прошли.

Лёха кивнул, не сразу разжав пальцы.

И впервые за всё время подумал, что, возможно, зря жаловался на зенитки. Фигня полная.

Самый крупный шок после экстренного погружения и глубинных бомб Лёха испытал, познакомившись с бортовым устройством удаления экскрементов жизнедеятельности — гальюном.

Лёха стоял, уткнувшись в листок с картинкой, и пытался понять эту инженерную поэзию.

Лицо у него медленно вытягивалось.

«Убедитесь по манометру… в отсутствии давления…»

Он придвинулся ближе, словно от этого текст должен был стать проще.

— «Не пользуйтесь при наличии давления до приведения устройства в рабочее состояние…» — Лёха помолчал. — Это что, он ещё и не всегда в рабочем состоянии?

Дальше пошло хуже.

— «Продувание баллона… открыть наружный клапан вентиляции… клапан бортовой гальюна… клапан запорный…» — он начал читать вслух, но легче не становилось. — Да тут клапанов больше, чем в моём моторе!

— «При наличии давления в баке нажимать на педаль запрещается… открыть медленно… закрыть после падения давления…» — Лёха тихо присвистнул. — Ошибёшься — и тебя тут…

— Да тут высшего образования не хватит никакого… — с уважением сказал он. — Тут, по-хорошему, надо диплом защищать перед тем, как пристраиваться.

Старпома на лодке не любили. Это если не придираться к формулировкам. Выходец из высшего лондонского общества, непонятно за какие грехи попавший в стальную сигару, он отвечал экипажу искренней ненавистью, отравляя жизнь всеми доступными способами, коих в его ассортименте хватало.

Наш товарищ мысленно перекрестился и, старательно следуя инструкции, совершил акт. АКТ. И даже продул… И завернул клапан, куда просили. Как ему показалось. Исключительно гордый собой, наш товарищ вымыл руки и отправился в свой торпедный отсек…

А следом за ним в гальюн впёрся старпом Рэдклиф. Уверенно так, по-хозяйски. Видимо, решив, что опыт заменяет осторожность, он даже не задумался, какой диверсант поневоле пользовался этим агрегатом минуту назад.

Лодку потряс вопль. Не крик — именно вопль. Такой, что даже дизеля сбились с ритма, а в центральном посту запросили отсеки.

Лодку потряс зверский вопль раненого в задницу гиппопотама. Причём крупного, злого и крайне возбуждённого.

Дверь распахнулась.

Следом в отсек начал проникать запах. Не просто запах — явление. Масштабное, настойчивое, с характером. Оно уверенно распространялось по лодке, не спрашивая разрешения и не признавая границ, превращая замкнутое пространство подлодки в место, непригодное для жизни.

По отсекам быстрее пожара разнеслась новость, что второй не стравил баллон. Опять не стравил.

«Слон» внимательно посмотрел на Лёху, покачал головой и произнёс:

— Ты тут часа два уже как и не отлучался!

Лёха затравленно кивнул.

— Аварийное всплытие, вахту на мостик! — командир решил, что итальянские эсминцы и самолёты — меньшее зло.

Через три дня из ошвартовавшейся у пирса Гибралтара лодки вылез помятый, со всех сторон помятый и местами подозрительно попахивающий лётчик.

Он закинул рюкзак на спину, с чувством пожал руки этим отчаянным людям на мостике. Даже старпому.

Правда, потом аккуратно и незаметно обтёр ладонь о штаны.

Оглянулся на лодку, сплюнул в акваторию порта и с чувством, от души произнёс:

— Никогда! Никогда больше!

Ещё раз посмотрел на «Пандору», как человек, который туда точно больше не полезет ни за какие деньги.

Помолчал, поправил ремень и добавил, морщась:

— Рождённый летать… обгадиться… тьфу… нырять не может!

Глава 10

Толстячок