Фарфоровая невеста - Соня Золотова

стояла, прижимая ладони к фартуку, и смотрела на букетик полевых цветов, который так и лежал возле кассы. Надо было убрать его в воду. Надо было открыть коробку с пирожными, потому что пирожные, между прочим, не виноваты в мужском предательстве, женской подозрительности и общем несовершенстве мироздания. Но я почему-то не могла. Просто не могла подойти к ним и сделать хоть что-нибудь нормальное.

Торговля в тот день тоже шла из рук вон плохо. И на следующий день — тоже. Просто отвратительно. Я путала цены, дважды забыла, куда положила упаковочную бумагу, хотя она лежала ровно там же, где всегда, а одной даме вместо сахарницы чуть не завернула молочник. Дама посмотрела на меня очень сочувственно и мягко, как на душевнобольную, и сказала, что ничего страшного. Очень мило с ее стороны. Хотя, признаться, от чужой жалости мне стало только хуже.

Ближе к полудню в магазин пришла Лили. Я поймала себя на мысли, что незаметно привыкла думать о булочнице именно так, по имени, а не просто «та самая добрая женщина с подгоревшими коржиками и удивительной способностью спасать меня от голода». Она вошшла в магазин вместе со своим мальчишкой, который с порога вытянул шею и принялся вертеть головой во все стороны, будто надеялся увидеть свистульку прямо на одной из витрин, сверкающую, волшебную и, желательно, уже издающую трели райской птицы. А у меня внутри все виновато сжалось. Потому что никакой свистульки, конечно, не было. Я вчера вообще не работала в мастерской. Сидела, смотрела на цветы, то злилась на Дрейка, то жалела его, то жалела себя, то открывала коробку с пирожными, то закрывала обратно.

— Лили, прости, пожалуйста, — сказала я, едва она подошла к прилавку. — Я не успела. Вчера… не получилось поработать. Пока нечего отдать вашему мальчику.

Мальчишка, конечно, погрустнел. Не заплакал, не устроил сцену, просто чуть-чуть сдулся, как шарик, из которого выпустили воздух. Лили положила ладонь сыну на плечо, посмотрела на меня внимательно и, кажется, поняла слишком многое.

— Дела любовные хороши, когда помогают работе и жизни в целом, — сказала она наконец совершенно будничным тоном. — А когда мешают — ну, такое себе счастье, верно?

Я моргнула. Потом еще раз. Потом, кажется, покраснела от самых ушей до кончиков пальцев.

— Хотела бы я быть такой же рациональной, — пробормотала я.

— Это не рациональность, милая. Это опыт. Рациональными бывают только те, кто еще не влюблялся или уже достаточно настрадался, чтобы слушать сердце.

Вот после этого мне стало чуть легче. Не настолько, чтобы немедленно простить Дрейка, простить себя и начать новую жизнь с понедельника, который в этом мире назывался уж точно не так (тут я со стыдом поняла, что местные дни недели точно назвать не смогу, зато уже страдаю по романтическим поводам, охохо). Лили не смеялась надо мной и не читала нотаций. Просто стояла рядом, теплая, пахнущая хлебом и корицей, и смотрела так, будто все мои беды не глупость, не девичья дурь и не «сама виновата», а нормальная часть жизни, через которую можно пройти.

— Приходи к нам вечером, — вдруг сказала она. — Не в булочную. Домой.

— Домой? — переспросила я, будто это слово было каким-то магическим.

— Домой, — подтвердила Лили. — Поужинаешь с нами. Заодно сын перестанет каждые десять минут спрашивать, когда волшебница сделает ему птицу.

Мальчик немедленно сделал вид, что совершенно ни о чем таком не спрашивает. Очень убедительно.

Вечером я долго не могла решить, что взять с собой. Идти в гости с пустыми руками казалось неправильным, особенно к человеку, который уже успел выручить меня. В итоге я выбрала несколько блюдечек, которые расписала раньше — не на заказ, просто чтобы тренироваться. На одном были маленькие желтые груши, на другом синие цветы, на третьем смешной рыжий кот, очень похожий на того осуждающего кота с забора, который однажды смотрел на меня ночью так, словно знал обо мне всё и не одобрял ничего. Я аккуратно завернула их в бумагу, перевязала бечевкой и отправилась по адресу, который Лили объяснила так подробно, что заблудиться было бы стыдно. Хотя, конечно, я на всякий случай заблудилась один раз. Для поддержания репутации.

Дом Лили оказался небольшим, двухэтажным, с деревянным крыльцом и крошечным палисадником, где росли душистые травы и какие-то яркие круглые цветы, похожие на пуговицы. Дверь открылась почти сразу, и я на секунду растерялась. От запахов, голосов, света, мягкого топота детских ног, скрипа половиц, от ощущения настоящего дома, куда возвращаются, а не просто заходят переночевать.

Внутри было ужасно уютно. Именно ужасно — потому что от такой уютности хотелось немедленно сесть в ближайшее кресло, завернуться в плед, получить кружку чая и больше никогда никуда не уходить. Мебель была из дерева теплого медового цвета, чуть потертая, гладкая от времени и рук. На стульях лежали подушечки, на диванчике — пестрое покрывало, у окна стоял круглый стол с вазой сухих цветов, а на полках теснились баночки, коробочки, кружки, маленькие игрушки и прочие вещи, которые в чужом доме обычно кажутся беспорядком… Но не тут. Это был кошмар дизайнера интерьеров. бесконечно уютный кошмар.

Мне вдруг вспомнилась квартира бабушки в маленьком городе, куда мы с мамой ездили, когда я была совсем маленькой. Там тоже пахло вареньем, чистым бельем и чем-то печеным; там тоже под ногами скрипели половики, на диване лежали подушки, а взрослые бубнили что-то на кухне так спокойно и умиротворительно, будто мир никогда не мог всерьез сломаться. Я стояла в прихожей Лили, прижимая к себе сверток с блюдечками, и вдруг почувствовала, как в горле встает ком. Ну конечно, Зоя. Отлично. Пришла в гости — сейчас расплачешься от вида табуретки.

— Проходи же, — сказала Лили и сразу забрала у меня сверток. — Ой, что это?

— Небольшой подарок. Вам. То есть всем вам. Я сама расписала.

Лили развернула бумагу и замерла. Ее муж, высокий темноволосый мужчина с добрым усталым лицом, подошел посмотреть, что там, мальчишка втиснулся между взрослыми, и несколько секунд они все трое рассматривали блюдечки так внимательно, что мне стало неловко. Особенно из-за кота. Кот был, конечно, хорош, но не настолько, чтобы вокруг него собирался семейный совет.

— Вот это да, — наконец сказал мальчик. — Мам, смотри, он как дядя Рунн после ярмарки!

Лили прыснула со смеху, муж закашлялся, явно пытаясь не смеяться слишком громко, а я впервые за день тоже рассмеялась по-настоящему. И стало легче. Как будто тугой узел где-то внутри наконец ослаб.

Ужин был простой и прекрасный. Суп с овощами, хлеб, мягкий сыр, тушеные коренья,