Фарфоровая невеста - Соня Золотова

сладкий пирог с ягодами. Ничего роскошного, ничего такого, из-за чего господин Хорн мог бы гордо поставить втридорога ценник в своей лавке. Но всё было горячим, настоящим и приготовленным для своих. Меня посадили у окна, подложили под спину подушку, налили травяного чая, и я вдруг поняла, что пригрелась. Именно так. Как котенок, которого подобрали с улицы, вытерли, накормили и устроили возле печи. Мельком промелькнула мысль… Но… Почему тогда Рийа вынуждена покупать себе еду сама? Неужели нет никого, кто мог бы позвать ее поужинать? Кто хотел бы ее угостить? Как так-то?..

А потом Лили начала рассказывать о том, как сын придумал идею свистульки, и что они с отцом даже сделают для нее маленький деревянный домик, и поставят «вооон туда, на подоконник». И какой-то момент я поймала себя на том, что не думаю ни о Хорне, ни о доносах, ни о Дрейке, ни о Коллене. Просто сижу в теплом доме, ем пирог и слушаю, как люди смеются.

И уходить совсем не хотелось. Вообще. Ни капельки.

За окном было совсем темно, в стекле отражались лампы, в комнате пахло вареньем и свежим хлебом, а Лили подкладывала мне еще кусок пирога с таким видом, будто она нечаянно. И заговорщически улыбалась. Я взяла его, хотя есть уже почти не могла, и подумала, что, может быть, жизнь все-таки не такая плохая штука. Даже если иногда заносит тебя неизвестно куда, заставляет путаться в чувствах, считать монеты, бояться чужих глаз и делать вид, что сердце у тебя не болит.

35. Записка с оправданиями

После вечера у Лили мне действительно стало легче.

Не то чтобы мир внезапно починился. Нет. Дрейк никуда не исчез из моих мыслей. Коллен тоже маячил где-то на горизонте. Господин Хорн по-прежнему оставался господином Хорном, а это, согласитесь, уже само по себе было достаточной причиной не слишком расслабляться. Но…

Иногда человеку, оказывается, достаточно просто один вечер посидеть в настоящем доме. А не в каморке при магазине, которую у меня никак не получилось бы назвать уютной.

И тогда сердце наконец перестает бежать куда-то сломя голову. Хотя бы ненадолго.

Утром я даже поймала себя на том, что напеваю что-то себе под нос, пока расставляю чашки по местам. Из старого детского мультика про волшебных медведей.

День тянулся спокойно, и окупателей было немного. Я как раз заканчивала упаковывать большой кувшин, когда колокольчик над дверью снова звякнул.

Я подняла голову. В магазин вошел молодой мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Его лицо показалось смутно знакомым. Где же мы…

А. Ну конечно. Набережная. Один из художников. Он тогда сидел неподалеку от Коллена.

Мужчина дождался ухода покупателей, потом подошел ко мне и вежливо поклонился.

— Госпожа Зоя?

— Да?

— Меня просили передать вам записку.

Сердце почему-то сразу сделало совершенно ненужный кувырок. Коллен. Я взяла сложенный вчетверо листок.

Почерк оказался красивым.

«Госпожа Зоя. Простите, что давно не заглядывал к вам. Последние дни выдались очень хлопотными, и выбраться совершенно не получается. Надеюсь, вскоре все уладится, и я обязательно приду пожелать вам доброго дня лично. Коллен.»

Я перечитала записку еще раз. И почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло. Очень много дел. Ну конечно. Самая древняя причина на свете. Я усмехнулась. Ну, не очень-то и хотелось. Хорошо что с этим мы хотя бы обошлись без личной встречи.

«Очень занят». Кажется, мужчины всех миров удивительно единодушны в выборе оправданий.

— Спасибо, — сказала я и аккуратно сложила записку.

Художник почему-то не уходил. Стоял возле витрины. Разглядывал сахарницы. Потом солонки. Потом снова сахарницы. С таким видом, будто именно сейчас решал судьбу мировой живописи посредством фарфоровой посуды.

Очень странный человек.

— Простите… — сказала я наконец. — Вы что-то еще хотели?

Он кашлянул. И неожиданно смутился. Вот этого я совсем не ожидала.

— Вообще-то…

Он почесал затылок.

— Да?

— Я хотел попросить вас…

Он снова замолчал.

Господи. Да скажите уже.

— Не обижайтесь на Коллена.

Я замерла.

— За что?

— За… это.

Он неопределенно махнул рукой в сторону записки.

— За то, что он написал про дела.

Я почувствовала, как внутри все снова начинает натягиваться, словно струна.

— Простите?

— Я понимаю, как это выглядит.

Еще бы. Я тоже понимала. Очень хорошо понимала.

— Мужчины иногда действительно так говорят, когда… — Он замялся. — Когда хотят исчезнуть из жизни девушки.

Я скрестила руки на груди.

— Вот видите.

— Но сейчас совсем не тот случай.

Я прищурилась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что знаю Коллена.

— И?

— И потому что последние дни он вообще никуда не выходит.

Я молчала. Он тоже. Потом тихо добавил:

— Он очень болен. Лекарь приходил трижды. Коллену запретили вставать, он даже с постели подняться не может, не то что из дому выходить. Мы с приятелями по очереди помогаем ему. Еду приносим или, вот, поручения выполняем…

Я медленно опустилась на стул.

— Почему же он… — Я запнулась. — Почему написал неправду?

Художник неожиданно улыбнулся. Очень тепло.

— Потому что он мужчина.

Очень содержательный ответ.

— И?

— И потому что ужасно не любит, когда его жалеют. — Он пожал плечами. — Сказал, что если написать правду, вы начнете переживать.

Я тихонько фыркнула.

— Какая самоуверенность.

— Есть немного.

Мы оба невольно улыбнулись. Потом художник снова стал серьезным.

— Просто… не думайте о нем плохо. Он правда собирался прийти. Каждый день собирался. Даже когда на локтях приподняться не мог, чтобы микстуру выпить… Все равно собирался к вам.

Я посмотрела на записку. Внутри было странно. Мне стало стыдно, совсем чуть-чуть.

Не так, чтобы захотелось немедленно бежать через весь город с куриным бульоном, лекарствами и апельсинами. Во-первых, я понятия не имела, где здесь берут апельсины. Во-вторых… Во-вторых, оставалась проверка.

Запад. Лавка старьевщика. Дозор.

Этого никто не отменял. Доверие ведь не появляется просто потому, что человек заболел.

Правда?

Правда же?

Я посмотрела на аккуратно сложенный листок. «Обязательно приду…» Почему-то ужасно захотелось, чтобы это оказалось правдой, несмотря ни на что.

И от этого желания стало как-то совсем не по себе. Потому что сердце, кажется, опять начинало жить собственной жизнью. А я ведь только-только договорилась с ним вести себя разумно. Очень недолго продержались наши договоренности. Очень.

36. Настоящая волшебная свистулька

А к вечеру пришла удивительно ясная мысль. что сегодня у меня получится сделать свистульку. Не какую-нибудь, а волшебную! Потому что один маленький мальчик наверняка уже успел раз десять спросить маму, когда же чудесная птица наконец научится петь для него.

От этой мысли я невольно