Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди

При свете конфискованного фонаря мы оделись с такой скоростью, что если бы проводились состязания — кто быстрее облачится спросонья! — мы бы заняли первые места. У входа в дом нас ожидал перепуганный посыльный: смуглый, явно местный коротышка в полотняной куртке, чьи полы он заткнул за пояс, и без штанов.

Широно вернул ему фонарь:

— Веди.

До дзайбан-бугё было недалеко, однако мы плохо ориентировались в мешанине улочек и переулков Нахи, особенно ночью. Проводник был не лишним.

— Слушаюсь!

На языке Чистой Земли посыльный говорил с гортанным акцентом. И где только его нашли посреди ночи?!

— Поторопись!

— Да, господин!

Посыльный прибавил ходу. Всё уже произошло, твердил я себе. Нападение отбито, иначе и быть не может! Есть задержанный, он никуда не денется. Спешка ни к чему…

Что, если я ошибаюсь?

Хотелось расспросить посыльного, но я сдержался. На месте всё узнáю из первых рук. Сам посыльный тоже помалкивал от греха подальше, памятуя, с каким радушием встретил его Широно.

В памяти всплыли картины ночной резни в Фукугахаме. Пылает храм кириситан, тени мечутся в отсветах пламени. Крики ярости и боли, звон стали, хрипы умирающих, горячая кровь брызжет в лицо…

Здесь Окинава, напомнил я себе.

Здесь, откликнулся здравый смысл, как и в Фукугахаме, могут убивать без фуккацу. Не все и не всех, но могут. Что, если в дзайбан-бугё мы застанем изрезанные трупы? Горящие развалины на месте новенькой управы?!

Я отчаянно замотал головой, будто лошадь, отгоняющая слепней, пытаясь высмотреть зарево пожара — и боясь действительно его увидеть. Нет, кроме редких уличных фонарей и фонаря в руках посыльного никаких других огней видно не было. Улицы дышали спокойствием и долгожданной ночной прохладой. Тени и свет луны мягко перетекали друг в друга, размывали силуэты и контуры, смешиваясь в причудливых сочетаниях. Не таили опасности, звали окунуться, слиться…

Что за поэтическая чушь?! Просыпайтесь, старший дознаватель Рэйден! Немедленно! Случилось небывалое и возмутительное, и кто виноват в этом, если не вы?

Задыхаясь, я клял себя за преступное небрежение. Это ведь я, я сам приказал Мияги снять сыновей с ночного дежурства на воротах нашей управы. Сказал, что по территории ведомства ходит ночной караул, что держать отдельную стражу нет необходимости…

Считай, я открыл двери для дерзких налётчиков!

— Господин старший дознаватель! Господин дознаватель!

Стражники в главных воротах узнали нас. Посыльный, умный малый, ещё на подходе поднял фонарь повыше на бамбуковом шесте.

— Вас ждут в караульном помещении.

— Где задержанный?

— Он тоже там.

Караулка располагалась рядом. Нас ждали не внутри — снаружи.

— Дадзай? Сикура?

Мой голос сел от изумления:

— Что вы здесь делаете?!

Вид сыновья Мияги имели потрёпанный, но гордый. Левое плечо Сикуры было перетянуто свежим бинтом. Сквозь ткань проступило чёрное в свете фонарей пятно: кровь. И штанина разорвана, нет, распорота. Нога, кажется, цела. Одежда Дадзая представляла из себя сплошные лохмотья, местами тоже в брызгах крови. Правый глаз бедолаги стремительно заплывал, ниже красовался здоровенный синяк.

— Несём службу, господин!

— Исполняем свой долг!

— Честно!

— Со всем рвением!

Сверкнули две ослепительные улыбки, не оставив сомнений: выполняют, и наилучшим образом! Главное, оба живы. Оба здесь.

— Мы с братом…

— Исполняют они, — ехидно заметили из темноты. — Несут они… Пара слепых ворон! Тут пол-управы вынесли бы, пока вы…

— Кто там?! Покажись!

Я не желал более слушать поношения в адрес моих доблестных стражей.

— Я там. И не там, а тут.

И после сухого, похожего на кашель хихиканья:

— Глаза разуй, начальник.

Тень от столба, что поддерживал нависавшую над входом кровлю караулки, раздвоилась. Вторая тень была тоненькой, нескладной. Кто бы это ни был, такой за держаком метлы спрячется!

Такой? Такая!

— Что ты здесь делаешь?! Назовись!

— Это Манци, господин, — сообщил Сикура так, словно это всё объясняло.

В голосе его мне почудилась некоторая опаска.

— Да, Манци, — согласилась девица. — А делаю я то же, что и все. Служу я здесь, у тебя. Ты же меня и нанял, начальник.

И добавила, словно одолжение сделала:

— Ну, господин.

— Нанял? Тебя?!

Клянусь, я впервые её видел!

Пигалица с мордочкой хорька, для смеха облачённого в человеческую одежду. Ростом мне до плеча, наряд висит, как на пугале. Птичьи запястья торчат из рукавов; птичьи щиколотки — из штанин.

Это, значит, я её нанял — и о ней забыл?!

— Я на такие дела не подряжалась, — буркнула Манци. — Требую надбавку!

Жестом я осадил Широно, уже сделавшего шаг к мелкой нахалке.

— Говори! — приказал я девице.

Широно огорчился: ему, вне сомнений, хотелось взять Манци за шиворот. Обиделись и сыновья Мияги: как по ним, докладывать должны были истинные герои, а не это недоразумение.

— Говори! — повторил я.

Я правильно поступил, господин Сэки? Старший дознаватель не обязан объяснять подчинённым свои решения, какими бы странными они ни казались.

2 Рассказ Манци, или «На нашей улице все от зависти сдохнут!»

По дороге к дому деда Манци встретилась удивительная процессия: отряд мальчиков начальника Канасуку едва не лопаясь от важности своей миссии, сопровождал куда-то молодого яматонтю, как называли на Утине уроженцев Ямато — Чистой Земли.

Яматонтю привлёк внимание Манци по трём причинам. Во-первых, он был красавчик. Во-вторых, судя по одежде и осанке, — какая-то шишка, и немалая. А в-третьих, кроме знака журавля, у него на кимоно были нашиты забавные гербы.

Карп и дракон? Клан? Служба?

Что-то вертелось у Манци в голове, связанное с карпом и драконом, но поймать за хвосты ускользающую парочку ей не удавалось. А рисунок хорош! Надо запомнить, пригодится.

На Манци ни яматонтю, ни мальчики Канасуку внимания не обратили. Девушка давно привыкла, что её не замечают, пока не взглянут в упор, или пока она не заговорит. А в толпе на улице — вообще никаких шансов.

Тоже мне, достопримечательность!

Замечают, подсказала очень злая Манци. Когда хотят посмеяться над тобой, так отлично замечают, и даже издали. Манци всегда была злой, она и родилась, должно быть, полной злости. Но когда наружу вылезала не просто злая, а очень злая Манци, происходило всякое разное, о чём потом не хотелось вспоминать.

Ну и ладно. Чего там вспоминать?

Манци даже имя своё, данное от рождения, забыла. Все забыли, и дед в том числе. Люди с самого детства звали её Манци, оправдывая колючий характер и дерзкий язык, и она привыкла, можно сказать, гордилась[9].

— О, легка на помине! — обрадовался дед, заваривая чай. — А я тебе работу нашёл. Даже лучше!

— Лучше, чем что?

— Лучше, чем просто работа. Служба!

— Вот ещё! — фыркнула Манци.

Но всё же