Непосвященная - Селена Ниршева

Слёзы застилали взгляд. Я задыхался. Комната поплыла. Зелье! Я оставил его на столе!

Я шёл, спотыкаясь о собственный страх, протягивая трясущуюся руку к склянке с мутной жидкостью — моим единственным спасением, моим проклятием. Пальцы скользили по стеклу, не в силах ухватиться. С хрипом я откупорил её и выпил содержимое одним горьким, обжигающим глотком.

И затем… тишина.

Удар сердца. Глухой, раскатистый.

Еще один. Твёрже, увереннее.

Я закрыл глаза, все еще дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, чувствуя, как по жилам разливается не тепло, а ледяная, всесокрушающая волна магической энергии. Она выжигала страх, выкорчевывала панику с корнем, оставляя после себя лишь пугающее, безжизненное спокойствие. Я глубоко вдохнул, впервые за долгие минуты, и сосчитал до трёх. Раз. Два. Три…

Открыл глаза и подошел к зеркалу. Ошейник всё так же туго обхватывал мою шею. Но теперь он был просто куском холодного камня. Неживым. Безмолвным.

— Показалось… — прошептал я в пустоту. Но это была ложь. Я знал. Мне не показалось. Я чувствую как он пытается сломать меня даже здесь, на свободе. Он никогда меня не отпустит.

Нужно снять эту дрянь. Иначе я просто сойду с ума.

Отбросив все мысли, я пошел в купель, чтобы смыть с себя пот и страх. Я одевался, и мои пальцы снова и снова нащупывали холодный ободок на шее, проверяя зазор. Всё осталось как было. Ничего не изменилось. И в этом была самая страшная пытка.

— Ты справишься, Терас, — прошипел я сам себе, заставляя поверить в эти слова. — Больше они тебя не запрут. Ты будешь свободным…

С этими словами я вышел из комнаты и направился прямиком на завтрак. На очередную битву, где моё оружие — лживая улыбка, а поле боя — моя собственная искалеченная душа.

На удивление, у дверей приёмного зала не было стражников. Их отсутствие должно было успокоить, но вместо этого заставило насторожиться. Тишина здесь всегда была обманчива. Дверь приоткрылась, и до меня донеслись отрывки напряженного, почти яростного спора. Я замер на пороге, впиваясь взглядом в спины собравшихся.

Арон и маги, Ваалал и Аксель, стояли над столом, уставленным яствами, но еда явно не интересовала их. Они что-то бурно обсуждали, их руки резко взлетали в воздух, пальцы сжимались в кулаки от бессилия или сжатыми судорожно стучали по дереву стола. Они были так поглощены своим спором, что моё появление осталось незамеченным. Они говорили обо мне. Они должны были говорить обо мне. Каждая клеточка моего тела кричала об этом.

Я неслышно вошёл в зал, опустился в кресло и пододвинул к себе тарелку. Рука сама потянулась к вилке. Интересно, когда они меня заметят? — пронеслось в голове ироничной, горькой мыслью.

Я поднёс ко рту аппетитный кусок мяса, а в этот момент Арон резко, почти что с яростью, повернулся ко мне. Его движение было таким внезапным и стремительным, что моё тело, живущее в режиме вечной тревоги, среагировало мгновенно. Из рук выскользнула вилка, кусок мяса описал дугу и шлепнулся прямо на его рубашку, оставив жирное пятно.

— Чёрт возьми! — вырвалось у меня, и голос прозвучал неестественно громко, срываясь от внезапного испуга. — С вами тут заикаться начнешь!

Арон лишь приподнял брови от удивления и, взяв салфетку, спокойно начал стирать пятно.

— Ты так возмущен, как будто не в меня, а тебя только что запустили едой.

— А зачем ты так резко поворачиваешься? — попытался я парировать, чтобы вернуть себе хоть крупицу достоинства, копируя его удивленный жест.

Но игра не удалась. Ваалал,и его проницательный взгляд пронзил меня.

— Терас, ты зелье выпил, что мы вчера принесли?

Вопрос прозвучал как обвинение. Они знают. Они чувствуют это. Они видят, как я трещу по швам.

Я сузил глаза, поочередно вглядываясь в лица магов, пытаясь найти в них подвох, насмешку, ожидание провала.

— Выпил, а вы что, мне туда что-то добавили лишнего? — голос мой стал низким, подозрительным, в нём зазвучал тот самый рык загнанного в угол животного.

— Нет! — строго, почти по-отцовски, ответил за них Арон. — Я запретил давать тебе что-то кроме зелья, блокирующего силу ошейника.

В его словах была правда. Неожиданная, болезненная правда о заботе, к которой я уже отвык относиться без подозрения. Стыд накатил волной, смешиваясь с облегчением.

— Благодарю тебя, — прошептал я, и на этот раз в моих словах не было фальши. Только хриплая, искренняя признательность. — Мне не хотелось бы стать подопытным.

— Здесь ничего обещать не можем, — с искренней, неподдельной грустью ответил Арон. — Нам нужно выяснить, как работает ошейник и сколько магии в тебе осталось на данный момент, поэтому тебе придется поработать с магами в их лаборатории.

Мир сузился до размера стола. Я видел, как мои пальцы сжимают край тарелки. Выбора не было. Его не было с самого начала, как я вышел из заточения.

— Ну что ж, — проговорил я еле слышно. — Я так понимаю, выбора у меня особо нет, поэтому набью брюхо и я готов.

— Ты так легко согласился? — в голосе Арона прозвучало облегчение. — Я боялся, что тебя придется уговаривать.

Ваалал грустно улыбнулся, и его взгляд был полным такой глубокой, всепонимающей печали, что стало больно.

— Не придется, Арон. Зелье может и помогает отчасти, но думаю, ошейник все равно сводит его с ума.

Они знали. Они видели ту самую трещину, что расходилась по моему сознанию. Я ничего не ответил. Не мог. Лишь опустил голову и глухо, безнадежно вздохнул, снова уткнувшись в тарелку.

И тогда началось самое страшное. Время за завтраком растянулось в мучительную, бесконечную пытку. Я жевал, но еда была безвкусной, словно земля. А в моей голове поднялся невыносимый гул. Это был рой насекомых, тысячи назойливых, пронзительных мыслей, криков страха, воспоминаний о боли. Но поверх них, будто наложившись на эту какофонию, проступали реальные звуки.

Я слышал каждый звук. Каждый скрежет металла вилки о фарфоровую тарелку Арона. Он гремел, как падающая на каменный пол цепь. Каждый вздох Ваалала, который свистел в его лёгких, словно ветер в ущелье, и каждый раз этот звук заставлял меня вздрагивать. И голос Акселя. Его монотонное, придирчивое бормотание о травах и зельях врезалось в мозг, как раскаленное шило. Он не умолкал ни на секунду, и каждая его фраза была иглой, вонзающейся в мои барабанные перепонки.

Ошейник на шее не сжимался. Он вибрировал. Словно