Непосвященная - Селена Ниршева

И я не выдержал.

Кулак с размаху обрушился на стол. Посуда подпрыгнула. Я вскочил, зажав ладонями уши, пытаясь заглушить этот адский шум, который, как я знал, был только в моей голове.

— Может, хватит⁈ — закричал я, еле сдерживаясь.

В зале воцарилась тишина. Трое мужчин замерли, уставившись на меня с удивлением.

— Терас, — осторожно, как говорят с пугливым зверем, обратился ко мне Арон. — Что ты имеешь в виду?

— Вы слишком шумите! — я почти рыдал, мои руки дико жестикулировали, указывая на них. — Ты намеренно громко стучишь вилкой по тарелке! Ваалал постоянно вздыхает! А Аксель не может ни секунды помолчать!

Ваалал задумался. А Арон смотрел на меня с таким горьким сочувствием, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Аксель, не говоря ни слова, медленно, с преувеличенной аккуратностью отложил салфетку, вытер подбородок и, сложив руки на столе и произнес:

— Нам, похоже, пора приступить к нашим опытам. Зелье не справляется с ошейником.

Арон лишь молча кивнул, его взгляд был тяжелым и полным решимости.

— Идите.

Оба мага встали, и я, словно марионетка, повинуясь незримой команде, поднялся вместе с ними. Ноги были ватными, каждое движение давалось с усилием, будто я шёл не по ковру, а по глубокому, вязкому песку. Мы поднялись по лестнице, и я чувствовал на своей спине их взгляды — тяжелые, полные смеси любопытства и жалости. Они вели меня не в комнату. Они словно вели меня на казнь.

Помещение, в которое мы вошли, оказалось просторным и залитым мягким светом. Повсюду стояли шкафы, ломящиеся от книг в потёртых переплётах, и полки, уставленные причудливыми склянками и пучками засушенных трав.

— Садись на кресло, — скомандовал Ваалал.

Я посмотрел на него исподлобья в ужасе, мельком увидев в его глазах не мага, а надзирателя. Но сопротивление было бесполезно. Я послушно опустился в глубокое кресло, его мягкая обивка показалась мне холодной и чужой. Я попытался расслабиться, заставить мышцы спины и плеч разжаться, но они были сведены в один сплошной, болезненный зажим. Мои пальцы нервно, быстро барабанили по ручке кресла, выбивая сумасшедшую, тревожную дробь.

Пока Ваалал копался в книжной полке, Аксель уже смешивал в пробирках жидкости, которые переливались угрожающими, ядовитыми цветами. Его бормотание себе под нос звучало как заклинания, готовящие меня к чему-то страшному. Я наблюдал за этим с тревогой на душе.

— Нууу… — протянул я осторожно. Мне было невыносимо это ожидание. Лучше уж боль, чем этот леденящий душу ужас перед неизвестностью.

— Вот тебе и «нуууу», Терас, — передразнил меня Ваалал, оборачиваясь с толстым фолиантом в руках. — Значит, слушай. Есть несколько моментов, что очень важны, но ты вряд ли о них задумываешься в повседневной жизни.

Он начал говорить. О вибрациях вселенной, о материи как энергии, о сознании, творящем реальность. Его слова были красивыми, умными, они кружились в воздухе, как дым, но для моего воспаленного, исступленного сознания они были лишь бессмысленным шумом, пока моя шея сковывалась холодным камнем.

— Эммм… и что ты хочешь этим сказать? — непонимающе, почти с отчаянием, спросил я. Мои пальцы сжали подлокотники так, что кожа на костяшках побелела.

Ко мне подошел Аксель со склянкой, в которой переливалась мутная, перламутровая жидкость. Его улыбка была ободряющей и вполне дружелюбной.

— Он хочет сказать, что если бы тебе хватило мозгов, ты бы мог сам блокировать действие ошейника, без участия эликсиров. Наш мозг, как и всё вокруг — это сжатые вибрации истинного первичного тела, и если уметь настраивать их на нужную частоту, можно стать неуязвимым для воздействия извне.

Его объяснения не помогли. Мозгов. Да, их у меня явно не хватало. Хватало только на страх, на первобытный ужас, который сводил все его высокие теории на нет.

— Очень интересно, — я выдавил из себя ухмылку, намеренно делая свое лицо пустым и глупым, маской дурачка, за которой можно было спрятать весь свой ужасающий, оголенный нерв. — Но как мы уже все здесь догадались, мозгов у меня на такое и правда пока не хватает.

Оба мага одновременно хлопнули себя ладонью по лбу. Этот почти комедийный жест в данной ситуации был настолько нелепым, что от него стало еще страшнее. Они не понимали. Они жили в мире формул и вибраций, а я — в мире боли и рефлексов.

Ваалал, с трудом сдерживая раздражение, продолжил свою лекцию. О разуме. О частицах. О том, что я получаю то, на что настроен. Его слова эхом отдавались в моей пустой голове. На что ты настроен, Терас? На боль. На предательство. На то, что этот ошейник никогда не снимется. Именно это я и получал по его словам.

Мое внимание переключилось на Акселя, на зловещие склянки в его руках. Инстинкт самосохранения заставил переспросить:

— Там есть что-то, чего мне стоит опасаться?

Аксель посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула тень чего-то сложного — сожаления, азарта, холодного научного интереса.

— Нууу… — протянул он, и это «нууу» прозвучало куда зловещее, чем все лекции Ваалала. — Думаю, не в твоих интересах сейчас выбирать.

— Понял, — прошептал я.

Аксель протянул мне склянку. Жидкость в ней мерцала, словно живая.

— Пей.

Я сжал склянку дрожащими руками. Стекло было гладким, почти живым. Внутри переливалась та самая непонятная жидкость, обещавшая не спасение, а новую форму пытки. Я не стал смотреть на магов. Не стал задавать вопросов. Что толку? Я опрокинул содержимое в себя, не моргнув.

И тогда мир взорвался.

Не снаружи. Изнутри. Оглушительная волна энергии, жгучей и дикой, прокатилась по моим жилам, выжигая всё на своем пути. Это не было похоже на зелье, что блокировало силу ошейника. Это было похоже на то, как если бы в тебя влили расплавленный металл и ударили молнией одновременно. Я впился пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как дерево трещит под напряжением. Челюсти свело таким спазмом, что я услышал скрежет собственных зубов. Я пытался удержаться в этом мире, зацепиться за что-то реальное, но пол уходил из-под ног, а комната расплывалась в калейдоскопе безумных красок.

Сквозь оглушительный звон в ушах, будто внутри черепа били в барабан, я едва различил настойчивый, далекий голос Ваалала:

— Терас! Открой глаза!

Но мне было плевать. Его голос был ничтожен по сравнению с бурей, которую